Даша приехала разбирать родительскую квартиру в субботу, и первым, кто встретил её в прихожей, был пёс.
Его звали Тишка — рыжий, лопоухий, с одним стоячим ухом и одним вислым, дворняга непонятной породы, которую отец двенадцать лет назад привёз из питомника как «почти лайку». Лайки в нём не было ни на грамм. Зато была привычка вставать на задние лапы, упираться передними в живот и смотреть снизу вверх так, будто всю неделю ждал именно этого человека и наконец дождался.
— Ну, привет, — сказала Даша и присела. Тишка ткнулся мокрым носом ей в шею. От него пахло двором и старой подстилкой.
В комнате уже стояли коробки. Мать заклеивала одну скотчем, отрывая ленту зубами, потому что ножниц под рукой не было, а вставать она не хотела. Отец сидел на табурете у окна, в куртке, хотя в квартире было тепло. Он всегда так сидел, когда хотел показать, что заехал ненадолго.
Они развелись месяц назад. Тихо, без сцен — двадцать девять лет брака не оставляют сил на сцены, остаётся только усталость и опись имущества. Квартиру решили продавать, деньги пополам. Машину отцу, дачу матери. Сервиз бабушкин — Даше, чтобы не делить. Всё было расчерчено, как таблица.
И только Тишка нигде не значился.
— Я заберу собаку, — сказал отец.
Сказал не Даше, а в окно, как будто во дворе кто-то мог подтвердить. Мать остановила руку со скотчем.
— Куда ты её заберёшь, Олег. Ты в однушку переезжаешь, у тебя там балкона нет.
— Собака не на балконе живёт.
— Собака живёт там, где её выгуливают четыре раза в день. Ты его последний раз когда выводил?
Отец не ответил. Тишка, услышав, что говорят про него, поднял голову с подстилки, перевёл взгляд с одного на другого и снова положил морду на лапы.
Даша помнила, как привезли этого пса. Ей было восемнадцать, она поступила, уезжала в другой город, и отец сказал тогда — в доме станет пусто, надо кого-то завести. Он сам ездил за щенком, сам выбирал, сам подписывал какие-то бумаги в питомнике. Привёз в коробке из-под обуви, и щенок всю дорогу, говорил отец, скулил и грыз картон.
Двенадцать лет. Половину Дашиной взрослой жизни этот пёс прожил в этой квартире.
Она помнила его молодым — как он сгрыз угол дивана, как украл со стола целую варёную курицу и потом два дня прятался под кроватью, как однажды летом на даче провалился в яму с водой и вышел оттуда такой несчастный и грязный, что мать хохотала до слёз, держась за забор. Отец тогда тоже смеялся. Они все смеялись. Это было давно, когда в этом доме ещё смеялись все вместе.
— Документы на него мои, — сказала мать.
Она произнесла это ровно, не повышая голоса, но Даша услышала, как что-то в комнате сдвинулось. Мать встала, подошла к серванту, выдвинула нижний ящик — тот, где всегда лежали квитанции, гарантии на технику, паспорта на бытовые приборы, — и достала тонкую папку.
— Договор из питомника. Ветпаспорт. Прививки, чипирование — всё на меня. Я оформляла, я возила к ветеринару, я платила.
Она положила папку на стол, между коробкой и недопитой чашкой чая. Не подвинула отцу, не открыла. Просто положила.
Отец посмотрел на папку. Не взял.
— Я его привёз, — сказал он.
— Ты его привёз и забыл про него через неделю. Возил его я, Олег. Двенадцать лет я.
Даша смотрела на эту папку и понимала, что мать права во всём — и что папка тут ни при чём. Можно было не доставать никаких бумаг. Тишка сам решил всё гораздо раньше, без единой подписи.
Она вспомнила одну зиму. Тишка тогда заболел — что-то с желудком, перестал есть, лежал тряпкой, не вставал даже на свою любимую погремушку-косточку, на которую обычно срывался с любого места в квартире. Отец сказал: ну, старая собака, что поделаешь. А мать в одиннадцать вечера вызвала такси и повезла его в круглосуточную клинику через весь город, держала на коленях, завернув в своё пальто. Сидела там до трёх ночи. Утром Даша позвонила, и мать сказала только: «Капельницу поставили. Будет жить». Голос был такой, будто речь шла о человеке.
Отец в ту ночь спал. Он не виноват был — он работал с шести утра, развозил по области какие-то стройматериалы, своя машина, свой график, ноги к вечеру не держали. Но факт оставался фактом: одна повезла, другой спал.
Это не делало его плохим. Он не был плохим — он был просто тем, кто привозит щенка в коробке, а потом живёт рядом, не очень замечая. Таких людей много. Мать была той, кто встаёт в одиннадцать вечера. Таких меньше.
— Папа, — сказала Даша. — Ну зачем тебе Тишка в однушке?
Отец помолчал.
— Затем, что я его привёз, — повторил он, и в этот раз получилось тише. — Я думал, хоть он со мной.
И тут Даша поняла, что спор вообще не про собаку. Отец уезжал из квартиры, в которой прожил почти тридцать лет, в пустую однушку на другом конце города, и ему было страшно остаться там совсем одному. Тишка был последним, что ещё связывало его с тем, что было домом. Не имуществом. Якорем.
Мать, кажется, поняла это в ту же секунду. Она села обратно на стул и долго смотрела на папку, которую сама же достала.
— Олег, — сказала она наконец, уже без металла в голосе. — Он тебя любит. Ты же знаешь, что любит. Просто живёт у меня.
— Знаю, — сказал отец.
Решили так: пёс остаётся с матерью, потому что у неё дача, забор, четыре прогулки и привычка в одиннадцать вечера вызывать такси. А отец будет забирать его на выходные. Как ребёнка. Они и говорили про него теперь как про ребёнка — кто когда заберёт, кто чем кормит, не давать ему со стола, у него от этого живот, и сухой корм только тот, зелёный пакет, от красного его слабит.
Даша слушала, как мать диктует отцу, где в шкафу лежит запасной поводок и что намордник они так и не приучились надевать, и думала, что за двадцать девять лет брака родители ни разу при ней не делили так бережно ничего. Квартиру поделили по таблице. Машину отдали без обсуждений. А над рыжей дворнягой, которая даже не лайка, вдруг стали осторожными, будто боялись сделать ему больно.
Папку мать убрала обратно в ящик. Так и не открыв. Бумаги остались тем, чем были, — бумагами; ничего они не решили и решить не могли.
Когда отец собрался уходить, Тишка проводил его до двери. Постоял, помахал хвостом, посмотрел снизу вверх своим фирменным взглядом — и не пошёл следом. Сел на коврик, у материных тапок.
Отец это видел. Постоял в дверях чуть дольше, чем нужно.
— В субботу заеду за ним, — сказал он. — Если можно.
— Можно, — сказала мать. — Куртку только не забудь дома, у нас на даче холодно по утрам.
Сказала и сама, кажется, удивилась, что сказала «у нас».
Дверь закрылась. Даша осталась стоять в прихожей с матерью и псом. За окном начинался тот ранний весенний вечер, когда снег уже сошёл, но трава ещё не пошла, и всё во дворе серое и голое, и фонарь зажигается раньше, чем стемнеет.
Тишка поднялся с коврика, потянулся, длинно, всем телом, как он делал всегда после сна, обошёл прихожую и лёг ровно посередине — между матерью и закрытой дверью, за которой ушёл отец. Положил морду на лапы и стал смотреть на дверь. Потом перевёл взгляд на мать. Потом снова на дверь.
Так и лежал, поворачивая голову туда-сюда, будто всё ещё не мог выбрать, кого ему теперь ждать. А может, и не выбирал вовсе — может, для него никто никуда и не делился, и оба по-прежнему были свои, просто теперь жили в разных местах, и это надо было как-то уложить в рыжей лопоухой голове.
Даша присела рядом и положила ладонь ему на тёплый бок. Бок поднимался и опускался, ровно, спокойно.
— Ничего, — сказала она ему тихо. — Теперь вас у него двое домов. Привыкнешь.
Пёс вздохнул, как умеют вздыхать только старые собаки, и не отвёл глаз от двери.