Грабли лежали в пыли по ту сторону калитки — черенком к дороге, зубьями к небу, как будто кто-то их не выбросил, а уложил. Рядом лопата и зелёный секатор, которым Лена в прошлом году срезала старую малину. Сетка-рабица ещё подрагивала: калиткой хлопнули с размаху.
— Дача оформлена на меня, я и решаю, кто здесь сажает картошку, — сказала Вера.
Она стояла у крыльца, скрестив руки, и подбородок держала чуть выше, чем нужно человеку, который уверен в своей правоте. Так держат подбородок, когда фразу проговаривали заранее — может, ночью, может, в электричке по дороге сюда.
Лена не ответила сразу. У неё в руках был ковш, она поливала рассаду помидоров под пленкой, и вода ещё текла, и проще было сначала долить, чем бросить на середине. Она долила. Поставила ковш на край бочки. Вытерла ладони о фартук — медленно, палец за пальцем, не потому что руки были грязные, а потому что это давало несколько секунд.
За эти секунды она успела решить, что кричать не будет.
Кричать значило бы выйти на Верину землю — туда, где Вера хозяйка, где у Веры заготовлены все слова и весь голос. Лена слишком хорошо знала эту сцену с другой стороны: восемь лет назад так же стояла её собственная мать перед чужой калиткой, и тоже всё было «оформлено на кого-то», и мать кричала, и проиграла именно потому, что кричала. Проиграла не дачу. Проиграла что-то в себе — вышла оттуда меньше ростом.
— Вер, — сказала Лена. — Пойдём в беседку. Я тебе чай налью, у меня термос.
— Какой чай. — Вера моргнула: сценарий пошёл не туда. Она готовилась к отпору, а отпора не было. — Ты мне зубы не заговаривай. Я что сказала.
— Я слышала, что ты сказала. Пойдём всё равно.
В беседке было прохладно и пахло прошлогодним сеном, которое так и не вынесли. Лена налила из термоса в две кружки — себе и ей, — и Вера, сама не понимая зачем, кружку взяла. Села. Скрещенные руки расцепились: одной рукой неудобно держать горячее.
Это была маленькая победа, но Лена не дала себе обрадоваться. Радоваться рано, когда человек только сел.
— Слушай, — сказала она, грея ладони о кружку. — Я ведь не за картошку держусь. Картошка — ерунда, в магазине двадцать рублей. Я за то, чтобы мы тут летом не как две собаки через забор.
— Так не лезь, куда не звали, — буркнула Вера, но уже без подбородка. Подбородок опустился к чаю.
Лена помолчала. Где-то у соседей завёлся и заглох мотоблок. Пахло прогретой землёй, той особенной майской землёй, ради запаха которой, если честно, они обе сюда и ездили — а вовсе не ради картошки и не ради того, чтобы что-то друг другу доказать.
— Помнишь, как папа эту беседку строил? — сказала Лена.
Вера вскинула глаза. Папа — это был её отец, свёкор Лены. Лена назвала его «папа» не нарочно, а потому что за двенадцать лет он стал ей почти отцом, особенно последние два года, когда сидел вот тут и она привозила ему лекарства из города, а Вера приезжала по выходным.
— При чём тут папа, — сказала Вера, и голос у неё дрогнул на «папе».
— Да ни при чём. Просто он эту беседку на троих рассчитывал. Говорил: тут будем чай пить, когда я уже не смогу копать. Вот и пьём.
Вера отвернулась к решётке, за которой густел старый хмель. Долго смотрела туда. Когда заговорила, голос был другой — ниже, без репетиции:
— Мне риелтор сказал, что если дача на мне, то я могу. Я и подумала — раз могу...
— Можешь что?
— Ну. Распоряжаться. — Вера поморщилась, будто слово не помещалось во рту. — Он сказал, раз свидетельство на меня переписали, когда папа болел, то теперь это всё... моё.
Вот оно. Лена выдохнула — не с торжеством, а с какой-то усталой ясностью. Так вот откуда взялись грабли за калиткой. Не из злости. Из чьей-то чужой фразы, которую Вера приняла за закон, потому что эта фраза давала ей то, чего ей сейчас, после смерти отца, мучительно не хватало: ощущение, что хоть что-то в её жизни — её, целиком, без оговорок.
Лена встала, вышла к крыльцу, занесла грабли, лопату, секатор. Прислонила к стене беседки — не к своей стене, не к Вериной, а просто к стене. Вернулась, села.
— Свидетельство на тебя, да, — сказала она спокойно. — Папа на тебя переписал, я знаю. Только мы с тобой тогда у нотариуса все втроём сидели — ты, я и Сергей. И бумагу подписывали. Помнишь, какую?
— Какую-то. Их много было.
— Соглашение. О том, кто чем тут пользуется. Грядки у бочки — мои, я их десять лет копаю. Теплица — твоя. Яблони и беседка — общие. Ты сама тогда сказала: пусть будет по-честному, чтобы потом не собачиться. Сама. Я даже удивилась.
Вера молчала. Что-то припоминалось — нотариус, духота, ручка, которая не писала, и пришлось просить другую.
— Это не я придумала, — добавила Лена. — Это мы втроём. И эта бумага никуда не делась. Она лежит у меня в папке, и у тебя такая же есть, поищи в документах отца. Свидетельство — это про то, на кого записано. А соглашение — про то, как мы между собой договорились жить. Одно другому не мешает. Просто риелтору про второе ты не сказала — он и не знал.
— Я не помню, чтоб я что подписывала такое, — сказала Вера, но уже неуверенно, и сама это услышала.
— Хочешь, покажу? Папка в доме.
Вера не ответила «хочу». Но и не сказала «не надо». Она сидела, держала остывающую кружку, и Лена видела, как внутри золовки оседает обида — не на Лену, а на саму ситуацию, в которой ей пообещали что-то целое и единоличное, а оказалось — опять делить, опять с кем-то, опять по-честному, которого она так не любила, потому что по-честному всегда означало, что ей достаётся не всё.
— Дура я, — сказала вдруг Вера. Тихо, не Лене — себе. — Грабли вынесла. Соседи же видели.
— Видели — и видели. Соседи и не такое видели. — Лена пожала плечами. — Хочешь, я скажу, если кто спросит, что мы инструмент к покраске выносили? Калитку красить собрались.
Вера фыркнула. Это был ещё не смех, но уже не камень.
— Сама крась свою калитку.
— Это общая калитка, Вер. Папа ставил.
И тут Вера всё-таки усмехнулась — коротко, отвернувшись, чтобы Лена не очень-то и заметила. Заметила.
Они допили чай. Картошку в тот год так и не посадили на спорной грядке — посеяли вместо неё бархатцы, рассаду которых Вера, ни с того ни с сего, в следующие выходные привезла из города две упаковки. Поставила на стол в беседке, буркнула «куда-нибудь воткни» и ушла к своей теплице.
Лена воткнула их вдоль межи между грядками. Не там, где её, и не там, где Верина земля, — ровно по линии. К августу бархатцы разрослись и линию съели, и стало не разобрать, где чьё, и обе делали вид, что так и было задумано.
Межа держалась крепче любого забора. Потому что забор ставит один, а межу, если по-честному, рисуют вдвоём — и потом обе делают вид, что её там нет.