Вещей оказалось больше, чем она думала. Когда Тамара Сергеевна собирала их в Заволжье, два чемодана и клетчатая сумка с молнией по кругу выглядели скромно — так, погостить. А здесь, в чужом подъезде, на лестничной площадке между третьим и четвёртым этажом, всё это вдруг встало вокруг неё горой, и она впервые подумала, что, наверное, набрала лишнего.
Серёжа нёс чемоданы вверх, по два пролёта зараз, отдувался. Он всегда так делал в детстве — хватал больше, чем мог, и не признавался, что тяжело. В школу таскал портфель и сумку со сменкой и пакет с формой на физкультуру, всё в одну руку, и говорил: не надо, мам, я сам. И ронял на полпути, и собирал, красный, и опять не давал помочь.
Дом был хороший, кирпичный, девятиэтажка с широкими площадками. На первом этаже аптека, у подъезда подстриженный газон. Не то что у неё в Заволжье, где дом панельный, в трещинах, и лифт не работает с осени. Тамара Сергеевна стояла среди своих сумок и думала, что вот, наконец-то, после всего — большой город на той стороне реки, внуки рядом, аптека внизу. Она этого ждала. Всю весну собиралась с духом — оставить свою квартиру, свою улицу, могилу мужа на старом кладбище, к которой ходила по субботам. Оставить и переехать к сыну. Это казалось ей правильным концом — когда стареешь, перебираешься ближе к детям. Так делали все её подруги, у кого дети были путные.
— Мама поживёт в детской, дети потеснятся, — сказал он кому-то наверх, в открытую дверь. — Ты же не против семьи.
Сказано было легко, на ходу, и Тамара Сергеевна не сразу поняла, что это не вопрос. Что это он так — объявляет.
В прихожей пахло чем-то печёным и ещё чем-то чужим, незнакомым, как пахнет в каждом доме по-своему. Невестка стояла в дверях кухни, вытирая руки о полотенце. Лена. Тамара Сергеевна видела её до этого четыре раза: на регистрации, на двух днях рождения внуков и один раз — мельком, когда приезжали за рассадой. Невысокая, в очках, с тем спокойным лицом, по которому ничего не прочитаешь.
— Здравствуйте, Тамара Сергеевна, — сказала Лена. — Доехали нормально?
— Паром стоял долго. Ветер на реке. — Она сама не знала, зачем рассказывает про паром. — Серёжа вон, говорит, в детской меня…
Лена не ответила сразу. Она дотерла руки, повесила полотенце на крючок ровно, уголок к уголку, и только потом подняла глаза.
— Давайте сначала чаю, — сказала она. — С дороги.
На кухне было тесно и чисто. Холодильник в наклейках — детских, кривых, какие лепят пятилетки. Магнит с видом моря. Тамара Сергеевна села, куда показали, и стала смотреть, как Лена ставит чайник, достаёт чашки — три штуки, не четыре, и это почему-то отметилось.
Серёжа суетился. Притащил оба чемодана в комнату, что-то двигал там, было слышно, как скрипит раскладной диван. Дети — Кирюша и маленькая, Соня — выглядывали из-за косяка и прятались. Внуки. Тамара Сергеевна им везла пастилу, заволжскую, в коробке, перевязанной лентой. Коробка была сейчас в клетчатой сумке, под кофтой.
— Я ненадолго, — сказала она в спину Лене. — Пока с давлением разберусь. У нас в районе кардиолог только по четвергам, а тут, Серёжа говорит, больница большая…
— Конечно, — сказала Лена. И поставила перед ней чашку. С золотым ободком, гостевую, Тамара Сергеевна сразу определила — такие достают не каждый день.
Они пили чай. Серёжа вышел, сел рядом, обнял мать за плечо тяжёлой рукой.
— Ну вот, ма. Будешь под присмотром. А то одна там, мало ли.
— Мало ли, — повторила Тамара Сергеевна.
Она и вправду боялась этого «мало ли». Зимой прихватило сердце, она два часа сидела на полу в кухне, не могла встать, и никого. Дозвонилась Серёже только под вечер. Он тогда впервые сказал — переезжай к нам. И всю весну говорил, всё легче и легче, будто решённое. Она и поверила, что решённое.
Дети так и не вышли за пастилой.
Вечером, когда Соню уложили, а Кирюша ушёл к себе с планшетом, Лена попросила Серёжу сходить за хлебом. Сказала — кончился. Тамара Сергеевна знала этот приём, сама когда-то так выпроваживала мужа, чтобы поговорить с его матерью. Она вся подобралась.
— Тамара Сергеевна, — сказала Лена, когда дверь за Серёжей закрылась. Села напротив. Сняла очки, и лицо стало мягче, беззащитнее, но голос — нет. — Я хочу, чтобы вы знали. Не от Серёжи, а от меня. Эта квартира моя. Я её купила до того, как мы поженились. Девять лет выплачивала.
— Я понимаю, — сказала Тамара Сергеевна, хотя не понимала ещё, к чему это.
— Серёжа сказал вам, что вы будете жить в детской. Он не спросил меня. Он вообще со мной это не обсуждал. — Лена говорила ровно, без злости, и от этой ровности было хуже, чем если бы кричала. — Я не могу вас сюда взять. Не потому что вы плохая. Я вас совсем не знаю. Я не могу.
В кухне капала вода из крана. Тамара Сергеевна смотрела на свою чашку с золотым ободком и думала, отчего-то совершенно не к месту, что чашка-то — гостевая. Что её посадили как гостью. Что она и есть гостья.
— Он мне говорил всю весну, — сказала она тихо. — Переезжай, переезжай.
— Я знаю. Мне он говорил другое. Что вы пока поживёте, осмотритесь. — Лена помолчала. — Он каждому из нас говорил то, что тот хотел услышать. Так ему было проще.
И вот это было самое горькое. Не отказ. Отказ Тамара Сергеевна, может, и поняла бы — чужой дом, чужая жизнь, своё право. А то, что сын её, Серёжа, который в детстве хватал больше, чем мог унести, разложил их обеих по углам, наобещал, лишь бы не было сейчас, при нём, тяжёлого разговора. Лишь бы не нести.
— Я завтра уеду, — сказала Тамара Сергеевна.
— Не надо завтра. Поживите, пока с врачом разберётесь. Это я могу. — Лена надела очки. — Просто не насовсем. Я должна была сказать прямо. Вам, а не вашему сыну.
Серёжа вернулся с хлебом, шумный, довольный, что всё, кажется, утряслось само. Поставил батон на стол, потёр руки.
— Ну что, бабоньки, спелись?
Никто не ответил. Он не заметил.
Тамара Сергеевна прожила в той квартире одиннадцать дней. Сходила к кардиологу — оказалось, нужно подобрать таблетки, ничего страшного, просто подобрать. Гуляла с Соней до песочницы и обратно. Соня доверчиво совала ей в руку то камешек, то фантик, то сухой лист, и всё это Тамара Сергеевна складывала в карман плаща и вечером выкладывала на подоконник в детской, чтобы не выбросить нечаянно. Кирюша к третьему дню перестал прятаться и показал ей, как в планшете строить города — где ставить домики, где дорогу, как провести воду. Пастилу всё-таки съели, всей кухней, и Лена сказала, что давно такой не пробовала, и спросила рецепт, а Тамара Сергеевна обрадовалась этому вопросу больше, чем следовало бы.
Спала она на раскладном диване в детской, между Кирюшиной кроватью и стеллажом с игрушками, и по ночам слушала, как дышат внуки, и ей было одновременно тепло и стыдно — будто заняла чужое место, тёплое, обжитое, и сама знает, что временно.
С Леной они почти не говорили о том вечере. Но как-то готовили вместе борщ, и Тамара Сергеевна показала, как делала её мать — поджарку отдельно, в самом конце. Лена попробовала, кивнула. На двенадцатый день Серёжа отвёз мать на паром. Стоял на палубе рядом, держал чемодан, говорил, что осенью обязательно приедет, поможет с дровами, что зря она, что всё же можно было остаться.
— Можно было, — сказала Тамара Сергеевна, глядя на воду. На том берегу уже виден был её Заволжск, низкий, серый, в дымке. — Только ты, Серёжа, в следующий раз сначала спроси у жены. А потом уже зови.
Он промолчал. Не понял или не захотел.
Дома, в своей пустой квартире, она первым делом вымыла чашки — все, сколько было в серванте. Перетёрла полотенцем, расставила. Гостевых среди них не было. Все свои, разномастные, с щербинками. Она налила чаю в ту, что побольше, села к окну. За окном стояла поздняя весна, тополя только-только распускались, и было слышно, как внизу, во дворе, кто-то зовёт детей домой.
Лена позвонила через неделю. Спросила, как давление и подошли ли таблетки. Про борщ сказала, что сделала с отдельной поджаркой — и правда вкуснее. Поговорили минуты три. Про Серёжу — ни та, ни другая.