Глава 6. Когда папин „коллега" привёз мне свитер от мамы, я уткнулся в него лицом. И не заметил, что бабка не сводит с него глаз
Начало ЗДЕСЬ.
Ранее:
баба Вера слегла, и я остался в доме за главного. Учился топить печь, носить воду, варить картошку. Соседка тётя Шура учила меня всем мелочам, заодно дала бабкин рабочий нож вместо моего городского. У колодца я столкнулся с Колькой, тем самым, что недавно плевал мне под ноги, и он молча донёс моё ведро до калитки. Бабке от деда Василия передал привет.
----
Прошло несколько дней. Баба Вера понемногу вставала, сама ходила до кухни, потихоньку, держась за стену. Снова надела телогрейку и калоши. Только за двор пока не выходила и тяжёлое не поднимала. Я носил ей воду, топил печь, варил по утрам кашу, к обеду суп из того, что было. Вечерами она садилась со мной за стол, мы ели молча, и это молчание уже не было войной, оно стало своим, даже родным.
Я научился спать чутко, просыпался от скрипа половицы или кровати. Это был не страх и не подвиг - просто новый слух, как у кошки в чужом доме, который понемногу становится своим.
Колька зашёл во вторник, в обед.
Стукнул в окошко, не в дверь, как стучат свои. Я выглянул, открыл сени. Он стоял на крыльце в той же линялой куртке, в шапке-ушанке набекрень, и в руках у него был свёрток в газете.
- Дед прислал. Сало. Старая ему передавала, что бабка хворает, вот.
- Заходи.
- Не. Меня там пацаны ждут.
Он сунул мне свёрток, потоптался. Я смотрел на него и не знал, что говорить. Спасибо вроде надо было, но «спасибо» в этой деревне звучало не так, как у нас в городе.
- Деду скажи, что бабка лучше уже, - сказал я.
- Передам, - он кивнул и пошёл с крыльца. У калитки, не оборачиваясь, бросил:
- На реку завтра не пойдёшь?
Я остолбенел.
- На реку?
- Налим клюёт. Со льда. Возьмём бур у деда. Часов в восемь приходи.
И ушёл, не оглядываясь, а я стоял с салом в газете на крыльце и не сразу сообразил, что меня только что позвали. По-настоящему позвали, по-деревенски, без церемоний. Будто я тут всю жизнь и налима со льда брал с ними не первый сезон.
Когда я вошёл в избу, баба Вера посмотрела на свёрток и в её светлых глазах что-то мелькнуло. Она ничего не сказала, забрала газету, развернула, нюхнула.
- Хорошее. От Васьки сало доброе. Положи в сени, на холодок.
----
А «Волга» подъехала после обеда.
Я колол во дворе щепу - учился, медленно, с осторожностью. Шурин совет про дрова посуше уже понимал. И вдруг услышал чужой для деревни звук - мягкий, ровный, городской гул мотора. Тут такого звука не бывало вообще за все эти дни.
Я выпрямился. Возле забора медленно останавливалась тёмная «волга» с заляпанными грязью боками. За тонированным стеклом водительского места кто-то сидел. Машина встала у калитки, и из задней двери вышел незнакомый человек.
Высокий, в драповом сером пальто и в кепке, с дорогим кожаным кейсом в руке, а лицо у него было гладкое, чисто выбритое. Он улыбнулся. Не широко, ровно настолько, насколько улыбаются по работе.
- Здорово, Эдик. Узнаёшь?
Я не узнал, но имя моё он сказал так, будто мы давно знакомы.
- Не помнишь, наверно, я с папой работаю. Виктор Сергеевич. Я к тебе по дороге заскочил, проездом, папа просил привет передать и кое-что завезти.
Внутри у меня всё подпрыгнуло.
- Папа приехал?
- Папа в Москве. Он шлёт тебе привет и передаёт, что подождать ещё немного нужно. Скоро всё уладится.
Я обернулся к избе. Баба Вера уже стояла на крыльце.
В телогрейке, в платке, маленькая, опираясь о косяк. Она смотрела на Виктора Сергеевича в упор, тем самым своим прямым взглядом, не двинулась с места, не сказала «заходите», просто стояла и смотрела.
- Здравствуйте, бабушка, - Виктор Сергеевич снял кепку и наклонил голову, вежливо, как кланяются перед чужой иконой. - Я Виктор Сергеевич, от родителей. Не побеспокою?
- Беспокойте, - баба Вера медленно посторонилась. - Заходите.
Голос у неё был ровный. И только я, который теперь её немного знал, услышал, что в этом «беспокойте» нет ничего приветного. Так не приглашают, так пускают. Виктор Сергеевич прошёл в сени, отёр ноги о половичок. Я следом, не дыша, нёс кейс. Кейс был тяжёлый, дорогой кожей пах. Бабка зашла последней, прикрыла за собой дверь.
----
Бабка поставила чайник. Из шкафа достала тарелку, выложила на неё вчерашние пирожки с капустой и села сбоку от стола, у окошка. Не на привычное своё место, а сбоку, так, чтобы видеть гостя и не выпускать из глаз.
- Эдик, - Виктор Сергеевич поставил кейс на лавку, щёлкнул замками. - От мамы тебе.
Он достал большой пакет, в шуршащей упаковке, перевязанный лентой, потом коробку «Птичьего молока» и банку маминого вишнёвого варенья - стеклянную, плотно закрытую старой пергаментной бумагой.
Я открыл пакет и достал теплый свитер, прижал к лицу. Свитер пах мамой, её кремом, её духами, её ладонью, которая, когда она меня обнимала, всегда ложилась мне сюда вот, на лопатку. Я не дышал, чтобы запах не ушёл. Я в этот свитер вжался лицом и забыл, что я тут не один.
Я не заплакал. Просто стоял, уткнувшись носом в зелёную шерсть, и не двигался. А баба Вера у окна тихо отвернулась к подоконнику, чтобы не смотреть на меня в этот момент. Только Виктор Сергеевич смотрел.
- Вот так, - мягко сказал он. - Соскучился. Это нормально, мужик.
Я кивнул в свитер.
- А от папы? - спросил я, когда отлип от свитера.
- От папы привет и слово. - Виктор Сергеевич улыбнулся ровно. - Он работает, очень много. У него сложный период, ты ведь знаешь. Просил передать, что скоро всё уладится и он за тобой приедет сам.
- А письмо?
- Письма нельзя, Эдик. Ну, ты ведь не маленький.
Слово «маленький» меня царапнуло. Я отлично слышал, когда меня называли маленьким бабкины, по-простому, и когда меня называли маленьким городские взрослые, чтобы со мной не разговаривать всерьёз. Виктор Сергеевич сказал это по-городскому.
Я ничего не сказал, только заметил, как он, говоря про папу, смотрел не на меня, а на бабу Веру. Будто отвечал ей, не мне, а бабка ему не ответила и вообще не шевелилась.
А Виктор Сергеевич полез в кейс ещё раз.
- И от крёстного твоего, дяди Геры. Он лично просил передать. Очень тебя любит, велел сказать, что помнит.
И достал из коробку. Большую, плоскую, глянцевую, с английской надписью на крышке. Я тут же узнал. Лего. Конструктор, какой я выпрашивал у мамы прошлой зимой и не выпросил, потому что таких в наших магазинах не было.
Я ахнул. По-настоящему, как ахает любой человек, увидев что-то долгожданное.
- Это мне?
- Тебе, - Виктор Сергеевич протянул мне коробку. И, как мне показалось, поверх коробки коротко посмотрел на бабу Веру. - Гера тебя балует.
- Балует, - тихо сказала бабка.
Я взял конструктор в руки и в эту минуту я впервые поймал странное. Я был ужасно рад коробке. И одновременно где-то внутри у меня шевельнулась маленькая холодная мысль - почему родители и дядя Гера сами не приехали?
Но мысль шевельнулась - и легла. Конструктор был слишком блестящий и слишком хороший, чтобы её удержать.
----
- Эдик, - позвала вдруг баба Вера. Тихо, но так, что слышно было всем. - Сходи-ка ты в сараюшку, принеси ещё охапку дров..
Я удивился. Дрова у меня были, я их с утра наносил, но баба Вера смотрела на меня в упор, и я понял - иди. Я отложил конструктор, кивнул и пошёл к двери, а в сенях я задержался на секунду, разворачивая телогрейку. И через тонкую дверь до меня долетел приглушённый голос Виктора Сергеевича. Он понизил тон, как только я вышел.
- Вы простите, бабушка, что напрямую. Не интересовался никто посторонний? Не спрашивал про мальчика?
И бабкин голос, ровный.
- Никто. Окромя своих.
- Своих?
- Шура моя забегает помогать. Соседи. Дед Васька сало присылает, как заболела. Васькин внук с моим городским подружился, а чужих тут на пять вёрст никого, ты сам видел.
- Это хорошо.
- Чего ж хорошего?
- Спокойней, бабушка.
Я выдохнул в стену и тихо вышел из сеней наружу.
В сараюшке было тихо и пахло сухим деревом. Я постоял у поленницы и попытался разложить услышанное по полочкам. Не получалось.
Виктор Сергеевич спрашивал про чужих. Значит, кто-то может прийти и спросить про меня. Значит, у меня тут есть какой-то чужой. И от него меня прячут. Это я и так знал, отец сказал ещё в ту ночь.
Бабка сказала про Шуру - «моя», то есть Шура своя.
Я взял охапку поленьев - тяжёлую, неудобную, какие умела таскать только баба Вера, и поплёлся обратно.
-----
Виктор Сергеевич уехал после обеда.
Бабка поднесла ему рюмочку под пирожок, для дорожки. Он её выпил, не поморщился, поднялся, отёр губы платком, а в машине у него ждал водитель всё это время сидевший за тонированными стёклами, как тень.
- Ну, бывай, Эдик. - Виктор Сергеевич протянул мне руку, по-взрослому. – Учись не забывай, помогай бабушке. Скоро мама приедет.
- Скоро это когда?
- Скоро, - он улыбнулся той же ровной улыбкой, что и при встрече. - Бабушка, спасибо за чай.
Машина мягко развернулась, мазнула фарами по чёрным окнам бани и уехала. Я стоял на крыльце с пустыми руками. Смотрел, как красные огоньки тают на лесной дороге и точно так же таяли огоньки той машины, на которой меня сюда привезли.
Бабка вернулась в горницу, села на лавку у печи и долго молчала.
- Эдик, - я не сразу понял, что меня. Она в первый раз назвала меня по имени. - Убери-ка пакет в шкаф и конструктор тоже убери.
- Почему?
- Просто так. Убери.
Я не задал больше вопросов. Сложил всё - свитер, конфеты, конструктор - в нижний ящик шкафа, прикрыл сверху бабкиным платком, а бабка смотрела, как я это делаю. И в её взгляде я впервые поймал что-то, чего раньше не видел. Что-то вроде усталости, как у человека, который знает что-то, чего не может сказать. Я хотел спросить «а что не так?». И не спросил. По её лицу было понятно - этого вопроса задавать не надо.
----
Лёг я поздно, потому что распаковал конструктор.
Я собирал самолёт, маленький, белый, со стрелочками на крыльях. Пальцы мои уже немножко загрубели за эти дни, и пластиковые детальки в них казались несерьёзными, игрушечными. Я их щёлкал и щёлкал друг в друга. И не мог отделаться от мысли, что эти ладные деталки сделаны где-то очень далеко, на чистом заводе, и приехали ко мне в это карельское бревенчатое жильё через много-много рук, и одна из этих рук была дяди-Герина.
И вот тогда я и нашёл записку.
Она лежала между деталек, у самого дна коробки, сложенный вчетверо листочек голубоватой бумаги, чуть помятый. Я развернул его, поднеся ближе к лампе. На листке стояла одна строчка, написанная ровным, не размашистым почерком.
«У бабки чисто. Мальчик в порядке. На отчёт буду в пятницу. В.С.»
Я прочёл это раз, потом второй и третий, но ничего не понял. Какая пятница, какой отчёт? И что это за «у бабки чисто»? У бабки в избе и правда чисто, она только в калошах в горницу заходит, я знаю. И зачем это лежит между моих деталей.
Я подержал записку в руке. Потом сложил её снова вчетверо, как была, и сунул под подушку. Не то чтобы прятал - я просто не знал, куда деть. Бабе Вере показать постеснялся. Конструктор-то был от Геры, а Гера у меня - крёстный. Сдавать крёстного с потрохами незнакомой бабке за непонятную бумажку я не собирался.
----
Наутро я не показал записку никому. И никому не показывал её ещё много дней. Может быть, именно тогда, в первый раз в жизни, я поступил как взрослый. Или как дурак...
Продолжение следует…