Глава первая. Дорога в лето
Коля открыл глаза ещё до того, как поезд дёрнул на стрелке. В купе пахло железом, нагретым пластиком и чуть-чуть — мамиными духами, которые остались на воротнике его куртки. Он лежал на верхней полке, подложив ладонь под щёку, и смотрел в окно.
Стекло было холодным. За ним медленно разворачивалось утро.
Сначала Коля подумал, что они всё ещё едут через те самые бесконечные поля, которые начались ещё затемно. Но нет. Пейзаж переменился. Городские пятиэтажки с пустыми глазницами окон остались где-то позади, вместе с мамой и папой, которые махали с платформы вчера вечером. Теперь за окном стояли берёзы — сплошной бело-зелёной стеной, а между ними проскакивали крошечные станции с облупившейся краской и табличками «Остановка по требованию».
— Сынок, ты не спишь? — спросила тётя из нижнего купе, та самая, что вчера угощала его пряниками. — А мы уже почти приехали. Вон, за следующим поворотом — твоя станция.
Коля сел, свесив ноги. Майка задралась, на животе отпечаталась складка простыни. Он нашарил кроссовки, стал торопливо зашнуровывать, но пальцы не слушались — от волнения и от того, что поезд действительно сбавлял ход. За окном проплыли невысокие дома с зелёными ставнями, потом огороды в частоколе кольев, а потом и сама станция — маленькая, дощатая, с вывеской «Заречье» и старушкой, которая сидела на лавке с кошелкой, полной зелёного лука.
— Приехали! — выдохнул Коля и чуть не стукнулся головой о верхнюю полку, пока слезал.
Проводница помогла ему вытащить рюкзак — тяжёлый, набитый книжками и подарками для бабушки с дедушкой. Коле казалось, что он тащит его целую вечность, хотя до двери вагона было всего пять шагов. На перроне пахло свежей травой и железной дорогой — тем особым запахом, который бывает только на маленьких полустанках в начале лета.
Он вышел на платформу и сразу зажмурился. Солнце здесь, в деревне, было каким-то другим — не таким, как в городе. Оно не пряталось за домами и не отражалось от асфальта. Оно стояло низко над лесом, огромное и жёлтое, и трава под ним горела изумрудом.
— Коля! А вот и я!
Коля открыл глаза. У забора стоял дед Митяй. Невысокий, сухонький, в кепке и старом пиджаке, который он надевал только для выезда «в люди». Лицо у деда было всё в морщинах — таких мелких и частых, что они походили на карту рек. Но глаза — живые, насмешливые — смотрели из-под кепки с такой силой, что Коля сразу улыбнулся в ответ.
— Здравствуй, деда! — заорал он на всю станцию и кинулся обниматься.
— Тише ты, — заворчал дед Митяй, но сам прижал внука так крепко, что у того хрустнули позвонки. — Вырос-то как. На прошлое лето вон до плеча мне был, а теперь — во! — дед провёл ладонью выше своей головы. — Бабка твоя не поверит.
— А где бабушка?
— Дома она, дома. Пироги печёт. Велела мне — смотри, мол, не ухайдакай по дороге, вези тихо. А я вот думаю: дай-ка прокачу внука с ветерком. Мотоцикл вон там, за кустами. Пойдём.
Мотоцикл и правда стоял за кустами сирени — старенький, с коляской, когда-то зелёный, а теперь скорее болотный. Коля сразу вспомнил прошлое лето, когда дед учил его понимать, где первая, где вторая, где нейтралка, и почему нельзя дёргать ручку газа. Тогда он дорос только до того, чтобы сидеть в коляске и нажимать на сигнал. В этом году, может быть, получится больше.
Дед Митяй уселся в седло, покряхтел, пошарил в кармане — нашёл ключ. Два поворота, и мотор ожил: сначала чихнул, потом затарахтел ровно, масляно и надёжно.
— Ну, садись, профессор. Коляска твоя.
— Дед, а можно я за руль хотя бы подержусь? — спросил Коля, забираясь в коляску и нашаривая ремень — бабушка заставила пристегнуть его ещё в прошлом году.
— Подержишься, подержишься. Потом. А пока — доедем до дому, а там посмотрим. Держись крепче, поехали!
Мотоцикл дёрнулся, выкатил со станционной стоянки и повернул на просёлочную дорогу. И тут началось то, ради чего Коля ждал этот день целый год.
Глава вторая. Дом, где пахнет детством
Дорога от станции до деревни была вся в рытвинах и колдобинах. Мотоцикл подпрыгивал на каждой кочке, и дед матерился сквозь зубы — не очень громко, чтобы внук не услышал, но Коля всё равно слышал и улыбался в спину деду. Ветер свистел в ушах. Пыль поднималась из-под колёс густым облаком, оседала на губах, на ресницах, на кроссовках. Но Коле было всё равно.
— Дед! А речка тёплая уже?
— Чего? — крикнул дед, не оборачиваясь.
— Речка! Говорят, она холодная ещё в июне!
— Тёплая! — заорал дед в ответ. — Вчерась сам купался. Окуньки уже клюют. А налим ночью — вот здоровый был! — дед отнял одну руку от руля и показал, какой здоровый — чуть ли не с полметра. Мотоцикл вильнул, дед вовремя схватился за руль.
— Осторожнее! — крикнул Коля, но без страха — с восторгом.
— А чего осторожнее? Я эти колдобины наизусть знаю. Вот тут яма — сейчас подпрыгнем! Держись!
Они подпрыгнули. Коля вжался в сиденье коляски, но не закрыл глаза. Наоборот, смотрел во все стороны. Поле с рожью, ещё зелёной, но уже с колосом. Лес вдали — тёмный, хвойный. Ольха у дороги, вся в серёжках. А вон там, у старой берёзы, что-то мелькнуло рыжее и быстрое. Лиса! Коля дёрнул деда за пиджак:
— Дед! Лиса!
— Ишь ты, — дед притормозил, присмотрелся. — А и правда лиса. К осени у них шуба будет знатная. Ну, побежала, родимая. А ты, Колька, как год-то проучился? Четвёрки есть?
— Есть, — Коля немного смутился. — И пятёрки. По математике и русскому.
— А по труду? — дед покосился на него хитро.
— По труду четвёрка. Поделку не успел доделать, скворечник. Фанеры не хватило.
— Эх, — дед Митяй покачал головой. — Фанеры ему не хватило. Ладно, приедем — покажу тебе свою мастерскую. У меня там и фанеры, и инструмент. Сделаем скворечник. Чтоб не в городе, а здесь, у нас. Для наших синиц.
Коля кивнул и замолчал. Он вспомнил, как в прошлом году дед учил его строгать рубанком — сначала получались одни щепки, потом понемногу начал выходить ровный завиток, и дед хвалил: «Ну, молодец, Колька, настоящий мужчина растёшь». В городе всё было не так. В городе папа вызывал мастера, если ломался кран, и сам никогда ничего не чинил. А дед Митяй чинил всё — от часов до бензопилы.
— А бабушка пироги с чем печёт? — спросил Коля, когда они въехали в деревню.
— А ты угадай, — дед ухмыльнулся, сбавляя газ. Дома пошли чаще: бревенчатые, с резными наличниками, с палисадниками, в которых уже распустились пионы — огромные, махровые, красные и белые. По улице бегали куры. Какая-то тётя в платке тащила ведро с водой. Обернулась, узнала Колю, помахала рукой.
Коля помахал в ответ, хотя не очень помнил, как её зовут. Тётя Маня? Или Тётя Дуся? Он решил, что вспомнит за столом, когда бабушка начнёт рассказывать.
— А вот и мы, — сказал дед, сворачивая во двор.
Дом бабушки Анны Петровны стоял на пригорке, окружённый старыми берёзами. Он был не новый, не старый — так себе, крепкий, с синей крышей и белыми ставнями, которые бабушка красила каждую весну. Во дворе пахло крапивой, укропом и ещё чем-то неуловимо родным — может быть, нагретым за день деревом, может быть, дымом от вчерашней печки.
Коля выскочил из коляски, едва мотоцикл остановился, и побежал к дому.
На крыльце стояла бабушка. В фартуке, с выбившимся из-под платка седым пучком, с круглым, добрым лицом, на котором не было ни одной злой морщинки.
— Коленька! — сказала она и раскинула руки. — Приехал, родимый!
Она пахла мукой, укропом и мятой — бабушка всегда держала сушёную мяту в кармане фартука, «от головы», как она говорила. Объятия у бабушки были мягкими, не такими крепкими, как у деда, но долгими. Она гладила Колю по голове, по спине, будто проверяла — весь ли он приехал, целый ли.
— Иди, иди в дом, — засуетилась бабушка. — Умаялся в дороге-то. А я уж стол накрыла. Митяй, — обернулась она к деду, который слезал с мотоцикла, — ты чего так долго? Я уж думала, внук до вечера не доедет.
— Да лиса там была, — буркнул дед. — Я специально потише ехал, чтобы показать.
— Лиса ему, — бабушка покачала головой и повела Колю в дом.
В сенях пахло погребом — сыровато, грибами, квашеной капустой. Потом они вошли в кухню, и Коля остановился как вкопанный.
На столе, накрытом вышитой скатертью, стояло всё, что он помнил и любил целый год. Парное молоко в глиняном кувшине — дед привёз его с фермы сегодня в шесть утра. Сметана в белой миске — густая, что ложка стоит. Зелёный лук, нарезанный мелкими кольцами, и редиска — красная, с хвостиками. Чёрный хлеб — бабушка пекла его сама, у неё была своя закваска, которую она хранила лет тридцать. И пироги — горячие, только что из печи, с черёмухой, посыпанные сахарной пудрой, от которых шёл такой дух, что у Коли закружилась голова.
— Садись, садись, — торопила бабушка. — Руки-то помыл?
— Помыл, — соврал Коля, но бабушка глянула на его ладони, и он пошёл умываться.
Вернулся, сел за стол. Бабушка налила ему молока — полный стакан. Дед уже сидел на своём месте, в углу, и рассматривал внука поверх очков.
— Да ты ешь, ешь, — бабушка пододвинула тарелку с пирогом. — Скажи лучше, как год прошёл. Как мама с папой? Не болели?
— Нет, — сказал Коля с набитым ртом. — Мама на работе много. Папа тоже. Я один дома был после школы. — Он откусил огромный кусок пирога — черёмуха была сладкая, чуть вязкая, и пахла миндалём. — Ба, а это с черёмухой? В прошлом году с яблоками были.
— С черёмухой, с черёмухой, — кивнула бабушка. — Яблоки-то ещё молодые. А черёмуху я в прошлом месяце насушила. Помнишь, как мы с тобой ходили её рвать? Ты ещё на дерево залез и штаны порвал.
— Порвал, — улыбнулся Коля, вспоминая. — А ты зашила.
— А как же, — бабушка вздохнула. — Всё зашила. Ты, Коленька, у меня такой шустрик. Городской, а в деревне вон как бегаешь — за дедом не угнаться.
Дед Митяй крякнул, отодвинул тарелку и сказал:
— А пойдём-ка после завтрака я тебе мастерскую покажу. Я там, пока ты в городе учился, новый верстак поставил.
— Митяй, — строго сказала бабушка, — дай ребёнку поесть спокойно. Он с дороги.
— А я что? Я ничего, — дед надел кепку, хотя не собирался выходить. — Я так.
Коля допил молоко, отодвинул стакан и оглядел кухню. Стены были белёные, с открытками на них — чёрно-белыми, ещё бабушкиной молодости. На них были какие-то города, которых Коля не знал. Печь занимала полкухни — белая, с лежанкой. На лежанке, свернувшись калачиком, спал кот Васька — толстый, рыжий, с белой грудкой. Он открыл один глаз, посмотрел на Колю, зевнул и снова закрыл.
— Васька, — позвал Коля. — Иди сюда.
Кот не двинулся. Коля подошёл, погладил его — шерсть тёплая, мягкая, и пахнет печкой и сеном. Кот заурчал, зажмурился и потёрся головой о Колину ладонь.
— Здравствуй, Васька, — сказал Коля. — Соскучился по мне? А я по тебе соскучился.
Бабушка смотрела на них и улыбалась. Потом встала, подошла к окну, отворила его настежь. В комнату ворвались звуки: кудахтанье кур, далёкий крик петуха, звон колокольчика на шее у коровы — это дед уже выпустил Зорьку в стадо. Запахло прогретой травой и чем-то сладким — наверное, липа начинала цвести.
— Ну, — сказала бабушка. — Пойдём, покажу тебе твою горницу. Всё как в прошлом году.
Глава третья. Речка и первый друг
Горница Коли была маленькой, с одним окном, выходившим на огород. Кровать была железная, панцирная — когда Коля ложился, она скрипела, но он это любил. На стене висел старый коврик с оленями, а над кроватью — всё тот же рисунок, который Коля нарисовал в прошлом году: смешной дом с трубой, из которой шёл дым, и солнце с ресницами.
Коля лёг на кровать, подложил руки под голову. Потолок был низкий, деревянный. В щелях между досками кто-то шуршал — наверное, мыши, но Коля не боялся. Это были свои, бабушкины мыши.
Он полежал пять минут, потом встал. Лежать не хотелось. Хотелось бежать на речку, нырять с мостков, гонять лягушек. Коля выглянул в окно — на огороде бабушка полола грядки, согнувшись пополам. Он тихонько вышел из дома, чтобы она не заметила, и трусцой побежал через огород к калитке.
На улице было жарко. Июньское солнце палило вовсю. Воробьи купались в пыли у дороги. Где-то за деревней стучал трактор — дед с утра уехал помогать соседу бревна вывозить.
Коля шёл по пыльной деревенской улице и вдыхал запахи. Вот пахнет крапивой — значит, рядом чей-то плетень. Вот пахнет хлебом — это пекарня, которая работала только по пятницам. Вот пахнет рекой — сыростью, тиной и прохладой.
Речка была сразу за огородами. Широкая, неторопливая, с тёмной водой и песчаным берегом. Мостки — старые, из скользких брёвен — уходили в воду метра на три. Коля сбежал по тропинке, скинул кроссовки, шлёпнул по ним босиком по нагретому песку.
— Эй! — раздался голос сбоку. — А ты кто?
Коля обернулся. На берегу, под ивой, сидел мальчик примерно такого же возраста — в синих шортах и белой майке, вся в зелёных подтёках от травы. На голове — бейсболка задом наперёд. В руках — удочка.
— Я Коля, — сказал Коля. — К бабушке приехал. К Анне Петровне.
— А-а-а, — протянул мальчик. — Слышал про тебя. А я Вовка. Ближний сосед. Ты на всё лето?
— На всё, — Коля присел рядом. — До августа.
— Класс, — Вовка опустил удочку в воду. — А то у нас здесь летом скучно. Одни девчонки. Ленка из восьмого дома есть, так она только в куклы играет. А больше никого. Ты рыбу ловить умеешь?
— Не очень, — признался Коля. — В городе негде.
— Научу, — сказал Вовка запросто, будто они знали друг друга сто лет. — Вот смотри. Главное — тишина. И червяка надо так насаживать, чтобы он живой был, шевелился. А ты купаться будешь?
— А вода тёплая? — спросил Коля.
— Градусов двадцать. Холодновато, но уже можно. Вчерась я три раза нырял. Давай вместе?
Коля посмотрел на речку. Вода была тёмная, с зеленцой у берегов, но чистая — дно просматривалось, мелкий песок и гладкие голыши. На середине что-то блеснуло — рыба выпрыгнула.
— Давай, — согласился он. — А глубоко?
— Вон там, у мостков, по грудь мне, — Вовка встал, снял футболку. — Ты плаваешь?
— Плаваю. Я в бассейн хожу.
— Бассейн — это не то, — авторитетно заявил Вовка. — В бассейне хлорка, а здесь — вода живая. И раки есть. Пойдём, покажу.
Они зашли в воду почти одновременно. Коля охнул — холод обжёг ноги, потом дошёл до пояса, и стало хорошо, особенно когда солнце грело спину. Вовка уже плыл к середине, работая руками по-собачьи, и орал:
— Давай! Слабо до того буйка? Видишь, где белое?
Коля поплыл. Вода была густая, плотная — не то что в бассейне. Она пахла тиной и ракушками. У самого дна мелькнул малёк, потом ещё один. Коля нырнул, открыл глаза под водой — мир стал зелёно-жёлтым, с бликами солнца на песке. Вынырнул, отфыркиваясь.
— Хорошо! — крикнул он.
— А то! — крикнул в ответ Вовка, уже взобравшийся на буй. — Слушай, а ты знаешь, где тут клад зарыт?
— Какой клад? — Коля подплыл к буйку и уцепился за ржавую трубу.
— Дед мой рассказывал. Ещё до войны тут купцы жили. Один купец перед тем, как его забрали, закопал горшок с деньгами. Золотыми. Говорят, на том берегу, под старой сосной. Давай завтра поищем?
Коля замялся. Бабушка не разрешала ему уходить далеко от дома, пока он не обживётся.
— Далеко та сосна? — спросил он.
— Да нет, минут двадцать. Пойдём утром, я тебе покажу. Только с лопатой надо. У нас есть старая, в сарае. Дед не заметит, если я возьму.
— А вы с дедом живёте? — Коля вылез на берег, отряхиваясь, как собака.
— С дедом и с мамкой. Дед у меня тоже мастеровой, как твой. Только он не мотоциклы чинит, а трактора. У него две клички — Егорыч и «руки-крюки», потому что он всё чинит, но потом чего-нибудь не хватает, — Вовка засмеялся. — А ты в карты играешь?
— В дурака? Умею немного.
— Завтра научишься! — пообещал Вовка. — Ладно, мне пора. Мамка обедать позовёт. Давай после обеда здесь встретимся? Я расскажу тебе, где у нас раки водятся.
— Давай, — Коля надел футболку, ещё сырую, и она тут же прилипла к спине. — А во сколько?
— В четыре. Приходи, не опаздывай!
Вовка схватил удочку и побежал вверх по тропинке, босиком, перепрыгивая через кочки. Коля смотрел ему вслед и улыбался. Вот оно, началось — приключение. Друг. Завтра пойдут искать клад, послезавтра ловить раков, а потом — сеновал, шалаш в лесу, удочки и, может быть, дед разрешит порулить мотоциклом.
Домой Коля вернулся мокрый, счастливый, с красными плечами — сгорел на солнце. Бабушка охнула, заохала, полезла в шкаф за сметаной — мазать спину.
— Батюшки, — причитала она, мазала спину и подувала. — Ведь говорила же: не ходи в самую жару. А он — речка, речка! Ой, Колька, Колька, сгорел-то как, совсем как рак варёный.
— Ба, а Вовка сказал, что мы завтра клад пойдём искать, — сообщил Коля, морщась от сметаны.
— Какой ещё клад? — бабушка остановилась. — Это Вовка-то, из соседней избы? Ох, шалопай он, как и его отец в детстве. Не водись ты с ним много-то. А то он тебя и в болото заведёт, и в крапиву.
— Ба, он хороший, — сказал Коля. — Он удочку обещал дать.
— Ладно, — бабушка махнула рукой. — Иди одевайся в сухое, да за стол садись. Обед простыл.
Глава четвёртая. Звезда на завалинке
Обед был почти таким же, как завтрак, только вместо пирогов с черёмухой бабушка подала окрошку — холодную, с квасом, с редиской и укропом, и картошку молодую, рассыпчатую, политую маслом. Дед Митяй пришёл к концу обеда, уставший, пропылённый, но довольный.
— Выгрузили, — сказал он, садясь за стол и наливая себе квасу. — Теперь у Кузьмы на полгода дров хватит. Колька, а ты чего такой красный? Как индюк.
— Искупался, — Коля улыбнулся. — Дед, а Вовка сказал, что раки в нашей речке есть. Правда?
— Правда, правда, — дед глотнул квасу, вытер усы рукавом. — Вон за поворотом, где омут, там их видимо-невидимо. Только ловить надо умеючи. Рак на тухлятину идёт. Надо мясо на верёвочку, и сиди жди.
— Дед, а пойдём сегодня вечером?
— Ишь ты, какой прыткий, — дед засмеялся. — Не, сегодня не пойдём. Сегодня мы с тобой на завалинке посидим, чаю с мятой попьём. А завтра — может, и на речку. Вместе сходим.
Бабушка мыла посуду, напевала что-то себе под нос. Коля сидел за столом, смотрел в окно и думал о том, как быстро летит время. Только что было утро — он ехал в поезде, и казалось, что лето будет вечным. А уже вечереет. Тени стали длиннее. Петухи приутихли. Где-то далеко завыла собака, ей ответила другая, потом третья — и всё стихло.
После ужина они вышли на крыльцо. Дед Митяй принёс самовар — настоящий, тульский, с медалью на боку. Бабушка заварила мяту в большом заварном чайнике, поставила на стол мёд в гранёной банке и сушки — белые, с маком.
— Садись, Коленька, — сказала бабушка. — Холодает. На вот, кофту надень.
Коля натянул бабушкину кофту — она была ему велика, рукава болтались. Сел на лавочку рядом с дедом. Небо на западе ещё горело розовым, но звёзды уже просыпались — одна, вторая, десятая. Кот Васька вылез из-за угла, вспрыгнул на перила и уставился на летучую мышь, которая металась над домом.
— А расскажите что-нибудь, — попросил Коля, откусывая сушку.
Бабушка переглянулась с дедом. Дед крякнул, почесал затылок и начал:
— Ладно, слушай. Мне тогда лет семнадцать было. До армии ещё. Работал я на ферме, коров пас. И была у меня лошадь, Гнедка звали. Норовистая такая, как выйдет из повиновения — ничем не удержишь. И вот однажды, это было в июне, как сейчас, погнал я стадо к реке на водопой. А Гнедка как увидела воду — и понесла. Я за неё держусь, а она бежит, и я на ней, как мешок, трясусь. И вдруг — бац! — она остановилась. Я кубарем через голову — и в крапиву. — Дед засмеялся. — Вся морда в волдырях была. Три дня отходил.
— А Гнедка что? — спросил Коля.
— А Гнедка стоит, трава её не берёт. Морду ко мне повернула и смотрит, как дура. Такая лошадь была — полная дура, но я её любил.
Бабушка покачала головой:
— А ещё он тебе не рассказывает, как они с Гнедкой в овраг свалились. Или как он ночью пастушью палку у деда Ивана украл, чтобы шило наладить.
— Анна, не мешай, — буркнул дед. — Я про хорошее рассказываю.
— Рассказывай, рассказывай, — бабушка налила чаю в кружку и протянула внуку. — Пей, мятный, от простуды. А то накупался сегодня, ещё заболеешь с непривычки.
Коля пил чай, маленькими глотками, чтобы обжечь язык. Мёд таял во рту, сушки хрустели. Где-то в деревне заиграла гармошка — далеко, наверное, у клуба, который открывался только по субботам. Сверчки завели свою бесконечную песню. И над всем этим — огромное, летнее небо, усыпанное звёздами, такими яркими, каких в городе никогда не бывает.
— Дед, — тихо сказал Коля. — А это Млечный Путь?
— Он самый, — дед задрал голову. — Видишь белую полосу? Это наш путь. Наши предки верили, что по нему души уходят. А я верю, что это дорога домой.
Бабушка помолчала, потом вздохнула и сказала:
— Ладно, хватит на сегодня. Спать пора. Завтра рано вставать.
Коля не хотел спать. Хотелось сидеть вот так, на завалинке, с бабушкой и дедом, пить чай с мятой и слушать про лошадей. Но глаза уже слипались — сказался ранний подъём в поезде, речка, беготня.
Он встал, зевнул, поблагодарил за чай. Бабушка перекрестила его на сон грядущий — широким, размашистым крестом. Дед потрепал по макушке своей сухой, шершавой ладонью.
— Спи, Колька, — сказал дед. — Завтра ещё дел по горло.
В горнице было прохладно. Сквозь открытое окно тянуло ночной свежестью, сеном и чем-то сладким — наверное, та самая липа, которую Коля чуял ещё утром. Он лёг в кровать, укрылся бабушкиным лоскутным одеялом и прислушался.
В соседней комнате бабушка шептала молитву — Коля разбирал только отдельные слова: «Господи помилуй», «сохрани и помилуй», «раба Божьего Николая». Дед за стеной кашлянул, потом засопел — уснул, наверное, даже не раздеваясь. Где-то на чердаке скреблась мышь. Кот Васька прыгнул на подоконник, свернулся клубком и заурчал — баюкал.
Коля закрыл глаза и подумал: «Впереди целое лето. Целых два месяца. Успеем и клад найти, и раков наловить, и шалаш построить, и на мотоцикле покататься. Успеем всё».
Он улыбнулся в темноту и провалился в сон — глубокий, без снов, счастливый.
Прошли годы...
Давно уже нет того дома с синей крышей — сгорел он в лихую годину, когда никого не было в деревне. Давно нет деда Митяя — схоронили его на деревенском погосте, под старой берёзой. Бабушка Анна Петровна доживает свой век в городе, у Колиной мамы, смотрит из окна на асфальт и вздыхает по огороду.
Но каждый раз, когда в начале июня прогреется земля и запахнет пыльцой и крапивой, сорокалетний Коля — теперь уже дядя Коля, начальник отдела в какой-то важной конторе — закрывает глаза и слышит: стук колёс поезда, тарахтенье старенького мотоцикла, бабушкин голос с крыльца: «Коленька, пирожок-то возьми с собой!». И дедов смех — хриплый, добрый, на всю деревню.
И сердце щемит — не от боли, а от того, что всё это было. Было и осталось. Навсегда осталось там, в первом дне июня, когда впереди ещё целое лето.