Забытые в лесу

Сентябрь в Сосновке стоял душный, неестественно тихий. Воздух застыл густым киселём, пахло прелой соломой и горьковатым дымом от картофельных костров. Я сбежал сюда от городской суеты к двоюродной бабке Анне, надеясь на покой и крепкий сон под стрекот сверчков...

Август в деревне Глухие Пруды пахнет не яблоками, а пылью и горькой полынью. Дорога к дому бабы Нюры — это сплошная стиральная доска, по которой «буханка» почтальона Петровича скачет, как блоха. Витька...

До выпускного оставалось три дня, когда на рассвете загорелся дом Антона Белкина. Я проснулась не от треска шифера, а от дикого бабушкиного крика. Она стояла босиком на крыльце, вцепившись в перила, и выла в голос, глядя на оранжевое зарево над Черёмуховой улицей...

Автобус, дребезжа разбитыми амортизаторами, катил по пыльному проселку, оставляя за собой шлейф густого, маслянистого от летнего зноя марева. Май в этом году выдался душным, нетипичным для нашей северной деревни...

Дорога от трассы к Липовке всегда была одна — разбитая грунтовка, петляющая меж березовых колков. Июньский воздух, густой от цветущей черемухи и пыли, стоял столбом. Егор сбавил скорость, въезжая в деревню на своей старой, дребезжащей «Ниве»...

Деревня Ново-Александровка тонула в сиреневых сумерках и густом, пряном запахе цветущей черемухи. Воздух был вязким от надвигающейся грозы, где-то за рекой глухо ворчал гром, а листья берез, росших вдоль единственной асфальтированной улицы, замерли в тревожном ожидании...

Старый автобус ПАЗик, который в деревне ласково звали «Луноходом», чихнул сизым дымом и, дребезжа всем ржавым нутром, скрылся за пригорком. Я стоял на пыльной остановке, сжимая в руке аттестат, перевязанный алой лентой, и чувствовал, как тишина давит на барабанные перепонки...

Деревня Броды стояла на изломе реки, где вода, натыкаясь на старые сваи бывшей мельницы, всегда бурлила и пенилась, будто кипящее парное молоко. В этом году выпускников было семеро, и по местной традиции они должны были встречать рассвет на Лысом холме, за бывшим коровником...

Лето в деревне пахло не только мёдом с пасеки деда Матвея, но и гнилью застоявшейся воды из старого пруда, куда местные бабы ходили полоскать бельё. В этом году тополиный пух летел так густо, словно само небо решило содрать с земли старую шкуру...

Август в деревне пахнет яблоками и пылью. Эту истину Антонина усвоила ещё в детстве, когда босоногой девчонкой носилась по улице Центральной, и пятки её были серыми от дорожной взвеси. Теперь ей пятьдесят четыре, пятки давно не серые — она ходит в тапочках даже в огород, — но запах всё тот же...

В тот год осень в Сосновке стояла сухая и звонкая, будто надтреснутая. Пыль на единственной деревенской улице лежала мягким войлоком, и каждый шаг вздымал её, заставляя кружиться в закатном солнце, словно золотую пудру...

Деревня Журавлёвка стояла на холме, как на ладони у Бога. Летом она утопала в вишневых садах, а зимой спала, укутанная снегами до самых труб. Здесь все друг друга знали, и любая тайна жила ровно до тех пор, пока её не слышала баба Нюра на колонке...