Май в деревне Старые Вётлы пахнет не только распустившейся черемухой, но и пылью с просохшего большака. В этом году к сладкому дурману цветов примешивался тяжелый запах тревоги. Он шел от дома Ковалевых, крайнего у леса, с просевшими венцами и наглухо заколоченным ставнями окном.
Витька Ковалев стоял у колодца и смотрел, как его жена Аня вешает белье. Ветер трепал мокрую простыню, хлопал ею, словно пытался вырвать из рук. Аня была тонкой, светлой, с волосами, выгоревшими добела еще до наступления лета. И вся какая-то прозрачная. Ей было двадцать четыре, а выглядела она на восемнадцать. Наверное, именно это и стало проклятием — эта ее неувядающая, хрупкая красота, от которой у мужиков срывало крышу.
— Вить, ну что ты смотришь? — Аня улыбнулась, не оборачиваясь. — Как сыч. Иди лучше дров наколи. Или матери помоги в огороде.
— Любуюсь, — хрипло ответил Витька, закуривая. В груди у него клокотало. — Ты сегодня на большак не ходи. Мало ли кто мимо поедет.
Аня резко обернулась, и улыбка сползла с ее лица. В глазах мелькнула та самая загнанная тоска, которую Витька ненавидел больше всего.
— Опять? Витя, я за три года из дома выхожу только в магазин и в клуб по праздникам с тобой под руку. Чего ты боишься? Война, что ли?
— Война не война, а Серега Сорокин вернулся, — глухо сказал Витька и сплюнул под ноги.
Повисла тишина. Даже ветер стих, будто прислушивался. Простыня безвольно обвисла, коснувшись пыльной травы.
— Как вернулся? — одними губами спросила Аня. — Его же на пять лет посадили.
— Условно-досрочное. За хорошее поведение. Вчера его Петька-тракторист на станции видел. Идет, говорит, Серега по перрону, чемодан в руке, и улыбается, как клоун. А взгляд волчий.
Аня судорожно вздохнула и принялась с остервенением отдирать прищепки, ломая ногти. Витька видел, как дрожат ее пальцы.
Сергей Сорокин был не просто соседом. Он был лучшим другом детства. Первая драка «стенка на стенку», первый самогон, первый трактор — все у них было пополам. Пока не появилась Аня. Она приехала к бабке из города зализывать раны после первой любви, да так и застряла в деревенской глуши. Тихая, набожная, совсем не похожая на местных горластых девок.
Витька помнил тот вечер в клубе на Покров. Гремела музыка, Аня стояла у стены, а Серега, пьяный, наглый, пошел к ней вразвалочку и при всех, не стесняясь, облапал.
— Пойдем, городская, прокачу с ветерком на мотоцикле. Чего ты жмешься к этому пентюху? — кивнул он на Витьку.
— Отойди, Сереж, — попросила Аня тогда тихо. — Не трогай меня.
— Да ладно тебе ломаться, — Сорокин схватил ее за запястье и дернул к себе.
Дальше было как в тумане. Витька сбил друга с ног. Драка была страшной, с хрустом костей и разбитыми витринами. Серега кричал, вытирая расквашенный нос о рукав рубахи: «Ты бабу выбрал, Витя? А дружбу нашу в унитаз спустил? Ну, смотри. Я тебя за нее по миру пущу. Не жить тебе с ней. Понял? Не жить!»
Через неделю сарай Ковалевых сгорел дотла. Сгорела живность. Хорошо, дом отстояли. Участковый разводил руками — «неосторожное обращение с огнем». А через месяц в окно спальни Ани, выходящее в сад, прилетел камень, завернутый в бумагу. Записка была короткой: «Будешь моей, иначе он сдохнет».
Витька посадил тогда Сергея сам. За руку поймал на краже бензина с колхозного склада, привел понятых, сдал. Серега, когда его увозили в «воронке», смеялся: «Я выйду, Витенька. Выйду и загляну к вам на огонек. Ты же помнишь, в какое окно я стучусь?»
Прошло три года. У них родился Пашка, светлоглазый бутуз, копия мать. Жизнь начала налаживаться, страхи притупились, затянулись, как затягиваются рубцы на коре старой яблони. Но вчерашняя новость разрезала эту корку, и гной хлынул наружу.
— Мамка! Мамка, гляди, кого я привел! — калитка хлопнула, и во двор влетел пятилетний Пашка.
Сердце Витьки оборвалось и упало куда-то в живот. Аня выронила таз с бельем. Вода разлилась по утоптанной земле, мгновенно впитываясь в пыль.
За руку с Пашкой, прихрамывая (видно, в драке на зоне повредили ногу), во двор заходил Сергей Сорокин. Он сильно сдал. Осунулся, поседел на висках, но глаза... Глаза горели тем же лихорадочным, нездоровым блеском. В одной руке он держал авоську с гостинцами — пачка печенья, пряники, бутылка портвейна, — а в другой леденец на палочке, который уже сосал Пашка.
— Здорово, кум, — Серега остановился посреди двора, широко улыбаясь щербатым ртом. — А я смотрю, пацан твой по улице бежит. Дай, думаю, провожу до дому. Здравствуй, Анюта. А ты все хорошеешь, как розан в мае.
— Пошел вон, — хрипло выдавил Витька, сжимая в руке топорище, прислоненное к колоде. — Вон со двора, пока я тебя не положил здесь же.
— Витя, ну что ты, как неродной? — Серега картинно прижал руку к сердцу. — Я ж с миром. Отсидел, осознал, перевоспитался. Пришел прощения просить. Не гони. В ногах у тебя валяться буду. — И он действительно, морщась от боли в колене, тяжело опустился на одно колено прямо в грязь. — Прости, брат. Бес попутал. Зависть душила. А теперь, — он поднял глаза на Аню, и взгляд его задержался на ней дольше положенного, — теперь я другой. Мне чужого не надо.
Аня стояла белая, как та простыня, которую она только что вешала. Она инстинктивно прижала руки к груди, закрываясь.
— Уходи, Сережа, — прошептала она. — Мы на тебя зла не держим, но уходи. Не береди душу.
— Да я только на порог! Чайку попить! — взмолился Серега, поднимаясь с колена и отряхивая брюки.
— Я сказал — вон! — рявкнул Витька и двинулся на него.
И тут в калитке показалась мать Витьки, Пелагея Ивановна. Женщина старой закалки, властная, с тяжелой рукой и острым языком. В руках она несла ведро с помоями для свиней.
— Витя, опусти топор, — приказала она ледяным тоном. — Человек на коленях стоит, прощения просит, а ты бычишь. Грех это.
— Мама, ты что? Это же Серега! Он нас чуть не спалил!
— Сгоревшее не вернешь, а человека унижать не смей, — отрезала Пелагея Ивановна. — Проходи в дом, Сергей. Обмой ноги с дороги. Я тебя в детстве на руках таскала, не чужие люди.
Витька задохнулся от ярости. Аня смотрела на свекровь с ужасом. А Пелагея Ивановна просто взяла Сорокина под руку и повела в дом, бросив через плечо сыну:
— А ты, Анька, собери на стол. Чего встала как истукан? Гостя кормить надо.
И начался тот самый кошмар, который снился Витьке все эти три года. Только теперь он был наяву.
Серега приходил каждый день. Сначала под предлогом помочь по хозяйству: то забор подлатать, то сена подкинуть. Пелагея Ивановна души в нем не чаяла. Сорокин умел подлизаться. Он рассказывал старухе о том, как «переболел душой» в тюрьме, как читал Библию, как каялся в грехах. Пел с ней церковные псалмы по вечерам, подпевая дребезжащим баритоном. А Витька с Аней скрипели зубами в соседней комнате.
— Что он опять тут делал? — спросил как-то Витька жену, вернувшись с покоса раньше обычного. В сенях пахло Серегиным дешевым одеколоном.
— Картошку помог перебрать. Мать попросила, а у меня спина болела, — устало ответила Аня.
— А сам он где был? Только не ври мне, Аня.
— В погребе. Лампочку менял, — Аня отвела глаза.
— Погреб у нас в доме. А ты в сенях сидела. Он что, через стену тебе помогал?
— Не начинай, Вить. Я устала. Дай воды попить.
Однажды ночью их разбудил стук. Не громкий, а скребущийся, вкрадчивый. Стучали в то самое окно спальни, которое выходило в сад. Раз, потом пауза, и снова два раза.
Витька вскочил с кровати как ужаленный. Аня села на постели, прижав кулак ко рту, чтобы не закричать. Луна светила прямо в стекло, и на фоне ночного неба четко вырисовывался силуэт человека.
— Выходи, Анюта, — раздался снаружи пьяный, интимный шепот Сереги. — Витьки нету дома, я знаю, он на ночную смену уехал. А я здесь. Я всегда здесь.
Витька стоял в одних трусах в темном углу, сжимая в руке охотничье ружье. Серега обознался. Витька должен был ехать, но в последний момент поменялся сменами. Аня молчала, расширенными от страха глазами глядя на мужа.
— Аня, не ломайся. Баба ты молодая, кровь играет. Витька твой — тюфяк. Он тебя удовлетворить не может. А я могу. Давай, открой окошечко-то. Я тебе сладкого принес...
Витька медленно поднял ружье, но Аня вдруг метнулась к нему и повисла на плече.
— Не надо, Витенька, не убивай! Посадят тебя! Пашка без отца останется! — зашептала она, плача. — Просто молчи. Пусть думает, что никого нет.
Но Серега не унимался. Он начал царапать стекло чем-то острым. Звук резал по нервам.
— Я тебя из-под земли достану, — шипел Серега. — Ты на мотоцикле со мной не поехала, помнишь? А с ним, с гнидой, пошла. Ничего. Он тебя все равно не удержит. Я тебя к рукам приберу. Мамаша твоя свекровь мне все карты спутала, а я ей благодарен. Она говорит, терпи, Сережа, Анька — баба ветреная, скоро сынок мой от нее нагуляется. А тут и ты подсуетишься.
Витька смотрел на жену, и в его глазах темнело. Пелагея... родная мать...
Утром разразилась буря.
Витька вошел в кухню, где мать ставила тесто. Аня осталась в комнате с Пашкой, лихорадочно собирая вещи в старый чемодан. Она решила: хватит. Уедет к тетке в Смоленск, переждет, пока Сорокина снова не посадят или пока Витька не решит вопрос.
— Мам, — Витька сел за стол, положив на столешницу тяжелые натруженные руки. — Ты зачем Сорокину сказала, что я в ночную уехал?
Пелагея Ивановна даже бровью не повела, продолжая месить тесто.
— А чтоб проверить ее, — спокойно ответила она. — На вшивость. Порядочная баба по ночам окна не открывает.
— Ты с ума сошла? — Витька вскочил, опрокинув табуретку. — Ты знаешь, что он с ней сделал бы, если б она открыла? Ты сама его ко мне в дом привела, ты ему «карты путала»? Ты за спиной у меня, родная мать, сводничеством занималась?
— Не кричи на мать! — взвизгнула Пелагея, и ее лицо исказилось злобой. — Я тебе добра хочу! Эта профурса тебя недостойна! Она вон какой кралечкой ходит, а ты на нее горбатишься! Ты думаешь, я слепая? Ты из-за нее с Сережкой поругался, ты из-за нее весь поседел в двадцать шесть лет! Да пусть бы Сережка ее оприходовал, глядишь, и сбежала бы от тебя, одумался бы ты! Женился бы на Ленке с фермы, работящей девке!
— Замолчи! — Витька саданул кулаком по столу так, что банка с молоком подпрыгнула и упала на пол, разлетевшись вдребезги. — Это моя жена. Мать моего сына. И если ты, — он наклонился к самому лицу матери, — еще раз хоть слово скажешь поперек Ани или впустишь сюда Сорокина, я этот дом по бревну раскатаю и спалю к чертовой матери! Ты поняла меня?
Пелагея Ивановна отшатнулась, в ее глазах блеснули слезы. Но не раскаяния, а злой, старческой обиды.
— Поняла, — прошептала она. — Поняла, ирод. Променял мать на девку пришлую. Ну, Бог тебе судья.
В сенях грохнуло. Это Аня, неся чемодан, услышала последние слова свекрови. Она застыла, глядя на эту сцену. В этот момент в дверях, ведущих во двор, снова появился Серега. Увидев заплаканную Аню с чемоданом, он расплылся в улыбке.
— Что, Анюта, на курорт собралась? — он прислонился к косяку, закуривая. — Не рановато ли? Я тут тебе подарок принес. Долго выбирал. — Он полез за пазуху и достал оттуда бархатную коробочку. — Вот, возьми. Кольцо. Серебряное, с камушком. По такому случаю... по случаю твоего скорого освобождения от оков брака.
Это был финал. Не просто ухаживания, а прямая, циничная игра на поражение. В его глазах Аня была уже разведенкой.
Витька вышел в сени. Аня стояла, вцепившись в ручку чемодана. Свекровь выглядывала из кухни. В воздухе висел запах молока, табака и неминуемой беды.
— Серега, — Витька говорил тихо, почти ласково. — Ты был моим другом. Я тебе жизнью доверял. А ты пришел в мой дом, обманул мою мать, пугал мою жену по ночам. И сейчас ты протягиваешь ей кольцо. Ты за кого меня держишь?
— За лоха я тебя держу, Витя, — Серега отбросил окурок в угол и сплюнул. — За тряпку. Ты бабу свою удержать не можешь. Она сама ко мне придет, попомни мое слово. Не мытьем, так катаньем.
— Вить, не надо, — Аня бросила чемодан и схватила мужа за плечо. — Он провоцирует. Пусть говорит. Мы уедем. Прямо сейчас. С Пашкой. Давай уедем, Вить.
Но Сорокин вдруг сделал шаг к Ане и грубо схватил ее за подбородок, разворачивая к себе.
— Слышишь, городская, кончай этот цирк. Витька тебя до завтра не довезет. Ты останешься здесь. Со мной.
И Витька ударил. В этот раз не было драки. Был один точный, страшный удар снизу в челюсть, который вырубил Сорокина на несколько минут. Он рухнул навзничь, раскинув руки, прямо в лужу пролитого молока.
Дальше все было как в лихорадке. Приезд милиции, участковый Гришин, который знал весь расклад еще с прошлого раза. Пелагея Ивановна, которая вдруг замолчала и на все вопросы кивала, как кукла, боясь поднять глаза на сына. Аня, дающая показания. И Серега, которого приводили в чувство нашатырем, с разбитой в хлам челюстью.
В отделении Сорокин попытался строить из себя жертву, требовал посадить Витьку. Но у Гришина в столе уже лежало заявление от Ани — об угрозах, о попытке проникновения, о домогательствах. Да и Пелагея Ивановна, сломленная и напуганная, вдруг призналась: да, просила Серегу «проверить невестку». Но о том, чтобы он в окно ночью лез, не знала.
Серегу Сорокина арестовали за нарушение условий УДО и оставление места регистрации без уведомления, а также за хулиганство. Ему светил новый срок. Витьку отпустили под подписку, учитывая смягчающие обстоятельства. Самооборона, защита чести семьи. Времена были не те, чтобы спускать такое с рук, но мир не без добрых людей — Гришин вошел в положение.
Был поздний вечер. Витька сидел на крыльце и смотрел, как Аня качает на качелях сонного Пашку. Небо было густо-фиолетовым, наливающимся темнотой. Из дома вышла Пелагея Ивановна с узелком. Сухая, прямая как палка, она остановилась за спиной сына.
— Я ухожу, Витя.
— Куда? — спросил он, не оборачиваясь.
— К сестре в Новоселки. Не могу я здесь. Стыдно. Я тебя чуть семьи не лишила. Внука чуть безотцовщиной не сделала. Прости меня, сынок, если сможешь когда-нибудь.
Витька долго молчал. Внутри все перегорело. Но он поднялся, взял у нее из рук узелок и поставил на перила.
— Иди в дом, мам. Натопила баню — иди мойся. Никуда ты не поедешь. Одна ты не выживешь.
— Я ж... я ж Серегу-то покрывала... Думала, тебе лучше будет, если она уйдет...
— Глупая ты, мать, — Витька впервые за вечер посмотрел ей в глаза. — Она не часть моей жизни. Она и есть моя жизнь. И Пашка. Ты бы своим счастьем пожертвовала?
Пелагея Ивановна заплакала. Горько, по-старушечьи, вытирая глаза концом платка. Она стояла и качалась, как подрубленное дерево.
Аня отдала Пашку свекрови.
— Отнеси его в кроватку, мам, — тихо сказала она. Впервые за долгое время она назвала Пелагею «мам». Не «Пелагея Ивановна», не «свекровь». А просто — мам.
Старуха вздрогнула, прижала к себе сонного внука и, сутулясь, ушла в темноту дома.
Аня подошла к Витьке, села рядом на ступеньку и положила голову ему на плечо. От ее волос пахло дымом и луговыми травами.
— Что ты там говорил на счет: «она и есть моя жизнь»? — спросила она, глядя на зажигающиеся звезды. — Это правда?
— Правда, — Витька крепко прижал ее к себе. — Я это понял, когда стоял босиком на холодном полу с ружьем и слушал, как этот урод царапает наше окно. Мне не страшно было. Мне было больно, что ты всего этого натерпелась. Больнее, чем если бы меня самого резали.
— А окно давай завтра заколотим, — Аня зябко повела плечами. — Совсем. Кирпичом заложим. И посадим под ним шиповник. Чтобы больше никто и никогда не стучался.
— Зачем же кирпичом, — Витька вдруг улыбнулся, чувствуя, как отпускает пружина внутри. — Давай просто переедем в другую комнату. А здесь устроим Пашке детскую. Пусть теперь он стучит в окно, зовет нас. Это ведь наш дом, Ань. Наш. И никто нас отсюда не выживет.
Они сидели на крыльце долго. Луна выползла из-за туч и залила двор серебром. Где-то далеко, за лесом, прогрохотал последний запоздавший поезд. И вдруг тихий, но отчетливый стук раздался из глубины сада. Оба вздрогнули и обернулись. Это была всего лишь ветка старой яблони, склонившаяся под тяжестью наливающихся завязей. Она билась о водосточную трубу, будто просилась в дом.
Витька рассмеялся. Смех был хриплым, надсадным, но искренним.
— Вот видишь. Даже яблоня к нам стучится. Хороший год будет. Яблочный.
Аня улыбнулась сквозь слезы, накопившиеся за эти дни, и эти слезы, наконец, хлынули по щекам. Но это были слезы облегчения и очищения.
Где-то в доме тихо запела Пелагея Ивановна, баюкая Пашку. Дом оживал, дышал, прощал и прощался с тенями прошлого. Витька знал, что утром он снимет старый амбарный замок с ворот и выбросит его в пруд. От кого запираться, если враг внутри победил сам себя?