— Это что за коробки в прихожей?!
Кристина застыла с пакетом в руках. Мать стояла в дверях её квартиры — своим ключом открыла, как обычно, не позвонив, — и смотрела на сложенные у стены коробки с Антоновыми книгами и зимней курткой.
— Мам, привет. Я не слышала, как ты вошла.
— Я спрашиваю: что за коробки? — Мать прошла внутрь, цепким взглядом считывая чужую куртку на вешалке, чужие кроссовки сорок третьего размера у порога, чужую бритву на полке в ванной, дверь которой была приоткрыта. — Кристиночка. Ты что, кого-то заселяешь?
— Антон переезжает. Мы решили жить вместе.
Тишина продлилась ровно две секунды.
— Решили они, — сказала мать тихо. И это тихо было хуже крика. — В моей квартире — решили.
— В моей, мам.
Кристина поставила пакет на пол. Сказала ровно, без вызова — просто поправила. Но мать уже набирала воздух.
— В тво-о-ей. Слыхали. Двадцать семь лет, а ума как у курицы. В твоей квартире, деточка, потому что мы с отцом тебе её подарили! Своими руками! Я тебе её на блюдечке — а ты сюда мужиков водишь, которых я в глаза не видела!
— Он не «мужик». Его Антон зовут. Вы виделись в марте.
— Виделись! — Мать всплеснула руками, и массивные золотые кольца съехались на пухлых пальцах. — Видела я этого Антона. Курьер какой-то.
— Логист. Складская логистика.
— Один чёрт.
Кристина молчала. Сняла куртку, повесила. За окном гудела Самара, июльская, душная, но в квартире работал кондиционер — тот самый, который она купила в прошлом году с квартальной премии, пока мать рассказывала тёткам, что «дочери даже на кондиционер сама дала».
Мать села на диван. Не сняв обуви.
— Так. Звони отцу. Сейчас будем разговаривать.
Кристина знала эту схему наизусть. Двадцать семь лет знала. Сейчас приедет отец, сядет в кресло, уткнётся в телефон и будет молчать, пока мать говорит за двоих. Отец всегда молчал. Кристина с детства считала, что он просто на стороне матери — соглашается через молчание. Молчишь — значит, поддакиваешь.
Она набрала. Отец взял на второй гудок.
— Пап, тут мама. Приезжай, пожалуйста.
— А что слу…
— Скажи, чтоб ехал! — крикнула мать в трубку через всю комнату. — Скажи, что дочь нас опозорить решила!
Кристина убрала телефон. Прошла на кухню. Достала из холодильника бутылку воды, налила два стакана — себе и матери, по привычке, выработанной годами, — поставила один перед матерью на журнальный столик. Мать стакан не тронула.
— Я думала, ты умная, — сказала мать в спину. — Я думала, дочь у меня с головой. А ты как все. Дай ей квартиру, дай ей свободу — она тут же ноги на стол.
Кристина считала про себя. Квартира — однушка на Ново-Садовой, сорок один квадрат, шестой этаж, кирпич. Купили родители в две тысячи семнадцатом за два девятьсот. Оформили дарение на неё — Кристине тогда было восемнадцать, только поступила. Мать тогда сказала фразу, которую Кристина запомнила: «Чтоб ты от нас никуда». И засмеялась. Все засмеялись. Кристина тоже.
Только теперь дошло, что это был не подарок. Это был поводок.
— Мам, давай дождёмся папу.
— А чего его ждать! Я тебе и без отца скажу. Перевозишь обратно. Все эти коробки, и бритву, и кроссовки эти сорок последнего размера — всё обратно туда, откуда взял. Ясно?
— Нет.
Слово упало в комнату коротко и твёрдо.
Мать обернулась всем корпусом.
— Что — нет?
— Не ясно, мам. Антон остаётся. Это моё жильё, и я сама решаю, кто здесь живёт.
И тут мать произнесла ту фразу. Ту самую, ради которой, кажется, и приехала.
— Твоё? — Она встала. Кримпленовая блузка в крупный синий горох натянулась на груди. — Запомни, дочка. Квартиру мы тебе подарили — значит, живёшь по нашим правилам. А не понравится — перепишем обратно. У меня и договор где надо лежит. Одна бумажка — и ты опять в общаге, поняла? На птичьих правах.
Кристина смотрела на мать долго. Потом сказала:
— Перепишете?
— Перепишем, перепишем! Думаешь, не умею? Юрист у нас знакомый есть, Раиса с пятого подъезда дочку устроила. Раз-два — и нету твоей квартиры. Будешь знать, как мать не уважать.
Кристина прошла к шкафу. Открыла нижний ящик. Достала папку — серую, картонную, с надписью «Квартира» маминой же рукой, потому что мать сама когда-то торжественно эту папку завела и отдала: «Держи, тут всё, что взрослому человеку нужно». Положила папку на стол. Раскрыла.
— Вот договор дарения, мам. Видишь? Дата, подписи, печать Росреестра. Имущество перешло в мою собственность в две тысячи семнадцатом. — Она перевернула лист. — А вот, для интереса, я тут на работе у юриста нашего спросила. Статья пятьсот семьдесят восемь Гражданского кодекса. Дарение можно отменить, только если одаряемый покушался на жизнь дарителя. Я на твою жизнь не покушалась, мам. Пока что.
Последнее слово повисло.
— Так что переписать обратно нельзя. Никакой Раисин юрист тут не поможет. Подарили — значит, моё. Насовсем.
Мать открыла рот. Закрыла. Снова открыла.
Стакан с водой, к которому она так и не притронулась, она теперь зачем-то взяла в руку — и тут же поставила обратно, мимо подставки, со стуком. Вода плеснула через край на полированный столик.
В этот момент в замке повернулся ключ. Вошёл отец. В руках — пакет из «Пятёрочки», горлышко батона торчит наружу. Он всегда, даже на войну, заезжал в магазин.
— Ну чего у вас тут, — пробормотал он, оценивая обстановку. Поставил пакет. Увидел коробки. Увидел открытую папку на столе. Увидел лужицу воды. — Кристин, ты это… вещи, что ли, перевозишь?
— Антон переезжает, пап.
Отец кивнул. Сел в кресло. И Кристина внутренне приготовилась к привычному: сейчас достанет телефон, уставится в экран, и дальше говорить будет одна мать.
— Игорь! — Мать ткнула пальцем в дочь. — Ты слышал, что она тут несёт? Она нам кодексы читает! Нам! Мы ей квартиру купили, а она статьями в нас тычет! Скажи ей! Скажи, что перепишем обратно, раз она так!
Отец помолчал. Достал-таки телефон. Кристина усмехнулась про себя: ну вот, экран. Статус «папа на нейтральной полосе».
Но отец телефон не разблокировал. Повертел в руках. И положил на подлокотник.
— Не перепишем, Люсь.
Мать застыла.
— Чего?
— Не перепишем, говорю. — Отец смотрел не на жену, а в окно. — Подарок есть подарок. Мы ей подарили — всё, кончено. Я тогда сам в Росреестр документы носил, помнишь? Дарственная. Не «во временное пользование за хорошее поведение». Подарок.
— Игорь, ты что несёшь?!
— То и несу. — Он наконец повернулся к жене, и Кристина впервые за двадцать семь лет услышала, как отец говорит с матерью не «как скажешь». — Хватит, Люсь. Девке двадцать семь. Пускай живёт. С Антоном своим, с кем хочет. Это её крыша. Мы своё дело сделали — дали человеку старт. А поводок снимать надо. Сама не снимешь — она зубами перегрызёт, и правильно сделает.
Тишина в комнате стала плотной.
Мать переводила взгляд с мужа на дочь и обратно. Будто проверяла, не сговорились ли они. Не сговаривались. Кристина и сама стояла оглушённая.
— Так вы… — Голос матери дрогнул и поехал вверх. — Вы оба, значит. Против матери. Родная дочь и муж — против меня. Я для них всё, я квартиру, я последнее, а они…
— Никто не против тебя, мам, — сказала Кристина. — Я просто живу. Своей жизнью. В своей квартире.
— Конечно! Своей! А мать побоку! — Мать схватила сумку с дивана, рывком встала. — Вот вырастишь, выкормишь, квартиру отдашь — и на тебе. Спасибо, доченька. Век помнить буду.
— Пожалуйста, — ровно сказала Кристина.
Мать дёрнулась к двери. У порога обернулась — для последнего залпа.
— А ключ верни! Мой ключ! От квартиры!
Кристина подошла к вешалке, где на крючке висела связка. Сняла с кольца один ключ — материнский, запасной, тот самый, которым мать входила без стука столько лет. Положила его матери в раскрытую ладонь.
— Держи. И правда, незачем тебе теперь свой. Звони, я открою. Если буду дома.
Мать сжала ключ в кулаке. Хотела что-то сказать. Не сказала. Вышла, хлопнув дверью так, что в серванте звякнули рюмки.
Отец сидел в кресле. Достал из пакета батон, бессмысленно повертел, положил обратно.
— Ты, это, не серчай на неё, — сказал он тихо. — Она не со зла. Она боится, что ты теперь не её.
— Я и так не её, пап. Я своя.
Отец кивнул. Поднялся. У двери задержался.
— Антону скажи… пусть полку в коридоре прикрутит, что отвалилась. Я бы сам, да руки уже не те.
И ушёл. Это было самое тёплое, что отец сказал ей за двадцать семь лет, — про полку.
Прошло три недели.
Мать не звонила. Кристина не звонила тоже. Зато позвонила тётя Валя, мамина сестра, у которой телефон без громкой связи отродясь не водился, а потому весь разговор слышал и Антон, кативший мимо с табуреткой.
— Кристиночка, ты прости, что лезу, — частила тётя Валя. — Я чего звоню-то. Люся-то моя совсем извелась. Всем теперь рассказывает, что вы её из квартиры выгнали. Из твоей же, представляешь? Я говорю: Люсь, так квартира-то Кристинина. А она: «всё равно наша». Ну упёртая, ты её знаешь.
Кристина знала.
— А Игорь твой, отец-то, — продолжала тётя Валя, понизив голос, будто это меняло громкость в динамике, — он, говорят, теперь сам обед себе греет. Люся ему в наказание не готовит. За то, что он тогда за тебя вступился. Сидят, два сыча, по разным комнатам, телевизоры в наушниках смотрят.
— Передай папе, что полку Антон прикрутил, — сказала Кристина. — Держит крепко.
Тётя Валя не поняла, но обещала передать.
Кристина положила трубку. Антон поставил табуретку на место, под ту самую полку в коридоре — теперь ровную, прикрученную намертво.
Кристина подошла к входной двери. Достала из кармана новый ключ — вчера заказали врезать второй замок, мало ли у кого ещё за эти годы завелись копии «маминого запасного». Вставила. Повернула дважды. Замок щёлкнул чисто и глубоко. Свой.