— Ты же не зверь, Танечка! Своя кровь — это святое, мать на ладан дышит!
Татьяна поставила чайник обратно на конфорку, не заваривая.
Голос свекрови шёл из мужниного телефона на столе — громкая связь, как всегда. Кухня двушки в Реутове, восемь вечера, пятница. Антон сидел напротив, ковырял вилкой пельмени и смотрел куда-то в район солонки.
— Слышишь, я тебе говорю? — Зинаида Павловна не сбавляла. — Антоша всё правильно сделал! Сёмочке на лечение — это же не на тряпки твои!
Сёмочка — это золовка Семёна, тридцать пять лет, маникюр за пять тысяч, два кредита на телефон. «Лечение мамы» — это формулировка, которую муж придумал час назад, когда Татьяна открыла приложение банка и увидела минус двести восемьдесят.
— Пин-код у вас один с Антошей, значит, общие деньги, — продолжал телефон. — Чего ты как не родная!
Татьяна молча взяла со стола свой телефон. Открыла приложение. Посмотрела ещё раз на цифры. Двести восемьдесят тысяч ушли вчера в 14:47, получатель — Карпова С. А. Назначение — «помощь».
Два года она клала по двенадцать тысяч в месяц на отдельный счёт. Иногда по пятнадцать, когда была премия. К сорокалетию — Италия. Рим, Флоренция, восемь дней, билеты уже куплены, вылет двадцать шестого июля. Через месяц.
— Антон, — сказала Татьяна. — Это был мой счёт. Не наш.
— Танюш, ну мама же. Сёма сказала, операция срочная.
— Какая операция?
— Ну… по-женски что-то.
«По-женски» — это, как Татьяна узнает позже, новая кухня в съёмной квартире Семёны. С островом и индукционной плитой.
— Танечка! — снова заголосило из динамика. — Ты ж бездетная, тебе деньги девать некуда! А у Сёмочки — Алисочка маленькая, ей мать здоровая нужна!
Бездетная. Татьяна поставила чашку.
— Бездетная?
— Ой, не цепляйся к словам! Я в хорошем смысле! Свободная же, лети куда хочешь, в свою Италию свою!
Антон закашлялся в кулак. Уставился на узор скатерти.
Татьяна вспомнила годовщину. Декабрь, ресторан, Антон поднимает бокал и говорит её родителям: «У Маши от меня секретов нет, я ей всё рассказываю». Маша — старшая сестра мужа, не та, что Семёна, другая. И тогда Татьяна впервые подумала: а у меня от него — секреты есть. Например, пароль от отдельного счёта. И слава богу, что есть.
Только пароль он, оказывается, подсмотрел. Давно. Сидел рядом, когда она его меняла после смены телефона.
— Хорошо, — сказала Татьяна.
Встала. Прошла в комнату. Достала из ящика паспорт, загранпаспорт, банковскую карту.
— Ты куда? — Антон вышел за ней. Телефон со свекровью остался на кухне, оттуда продолжало шипеть.
— В магазин.
— В девять вечера?
— Молока нет.
Она надела кроссовки. Сумку — на плечо. Антон постоял в коридоре, потом махнул рукой и вернулся к телефону. До неё донеслось: «Мам, она пошла остывать, нормально всё».
В банке на круглосуточном отделении в торговом центре Татьяна заблокировала карту, заказала перевыпуск, перевела остатки с двух других счетов на новый, к которому Антон не имел доступа. Девушка-операционист спросила, нужна ли смс-информация на тот же номер.
— На другой, — сказала Татьяна. И продиктовала номер рабочего телефона.
Домой она вернулась в половине одиннадцатого. Антон спал на диване перед телевизором, в одной руке — пульт, в другой — телефон. Татьяна посмотрела на экран. Последнее сообщение от «Мама»: «Не переживай сынок утром придёт в себя баба перебесится».
Утром Татьяна сварила кофе на одну чашку.
— А мне? — Антон протёр глаза.
— Себе свари.
— Тань, ну хватит. Ну переведу я тебе обратно, как смогу. Ну сёстры же, ну мама. Ты же понимаешь.
— Понимаю.
Она пила кофе и листала в телефоне почту. Билет на двадцать шестое июля. Бронь отеля на Виа Национале. Бронь столика в траттории на третий вечер — она читала про неё в блоге ещё в марте.
Телефон Антона завибрировал. Громкая связь сработала сама — кнопка была залипшая, Татьяна давно говорила сменить.
— Антоша, ну что? — голос Зинаиды. — Курица твоя успокоилась?
— Мам, тише, она рядом.
— А мне плевать, пусть слышит! Жадная, бездетная курица! Двести тысяч ей жалко на родную сестру мужа! Я в её годы троих поднимала на сто двадцать рублей!
Антон тыкал в экран, пытаясь сбросить. Не получалось.
— И скажи ей, — продолжала свекровь, — Италия её никуда не денется! В следующем году съездите вдвоём, я лично соберу!
Татьяна допила кофе. Поставила чашку в раковину.
— Зинаида Павловна.
— Чего?
— Я слышу.
Пауза. Потом — короткие гудки. Антон наконец нашёл кнопку отбоя, но было поздно.
— Тань… она просто волнуется.
— Я тоже.
Татьяна ушла в комнату. Положила в чемодан восемь смен белья, два сарафана, кроссовки, босоножки, дождевик — июль в Италии бывает мокрым. Положила паспорт, загранпаспорт, новую карту, наличные доллары и евро, которые откладывала отдельно, в книжке про Тоскану.
Чемодан весил двадцать три килограмма. По норме.
— Ты что делаешь? — Антон в дверях.
— Собираю чемодан.
— До рейса месяц.
— Двадцать шесть дней.
— Тань, мы же договаривались — обсуждаем большие траты вместе.
— Двести восемьдесят тысяч с моей карты — это обсуждение?
— Ну ты опять начинаешь.
Шквал сообщений начался к обеду. Семёна, свекровь, какая-то двоюродная Маша, которую Татьяна видела два раза в жизни.
«Жадина»
«Бездетная курица как мама сказала и правда»
«Ты разрушаешь семью из-за денег»
«Антоша рыдает»
«Семья не прощает таких»
«Алисочка спросила почему тётя Таня нас не любит»
Татьяна не отвечала. Поставила телефон на беззвучный, убрала в сумку.
Двадцать шестого июля в шесть утра она вызвала такси до аэропорта. Антон спал. На столе оставила записку: «Уехала. Вернусь восьмого августа. Карту не ищи, она новая».
На стойке регистрации девушка посмотрела на паспорт, потом на Татьяну.
— У вас день рождения через две недели. Поздравляю.
— Спасибо.
— Одна летите?
— Одна.
— Хорошего вам отдыха.
В Риме было тридцать два градуса. Татьяна доехала на поезде до вокзала Термини, дошла пешком до отеля — двенадцать минут с чемоданом по неровной мостовой. В номере открыла окно. Под окном гудела улица.
На третий вечер она пришла в ту самую тратторию. Заказала карбонару и бокал белого. Когда принесли, она впервые за двадцать лет не посчитала в уме, сколько это в рублях и сколько отчитываться. Просто ела.
Телефон зазвонил, когда она доедала. Антон.
Она вышла на улицу, к фонарю.
— Тань. Ты где?
— В Риме.
— Серьёзно улетела?
— Серьёзно.
— Мама сказала, ты вернёшься. Деваться некуда.
— Мама сказала.
— Ну а как иначе? Квартира моя, прописка моя.
— Квартира съёмная, Антон. На моё имя договор. Я плачу.
Пауза.
— Тань, ну хватит. Возвращайся. Поговорим.
— Восьмого вернусь.
— И?
— И посмотрим.
Она положила трубку. Доела карбонару. Заказала тирамису, хотя обычно сладкое не брала.
Восьмого августа она прилетела в Шереметьево в одиннадцать вечера. Доехала до Реутова на такси. На лестничной клетке у двери стояла спортивная сумка Антона. Большая, чёрная, с надписью какой-то фирмы спортпита. Та самая, с которой он ездил на рыбалку.
Записка на сумке: «Тань, я у мамы пока поживу, ты подумай. Антон».
Татьяна посмотрела на сумку. Открыла дверь ключом. Сумку взяла за ручку, передвинула с коврика на лестничную площадку — на полметра, чтобы не мешала закрыть дверь.
Дверь закрыла. Замок повернула на два оборота.
Через две недели позвонила Лена из соседнего отдела, бывшая сокурсница Семёны.
— Тань, слыхала? Сёма с мужем разъезжаются. Кухню новую поставила, а муж её, оказывается, в курсе не был. Скандал такой.
— Слыхала теперь.
— А свекровь твоя в больницу всё-таки попала. Давление.
— Бывает.
— А Антон где?
— У мамы.
— Надолго?
— Не знаю.
Татьяна положила трубку. Конверт с банковскими документами достала из сумки. Убрала в верхний ящик стола. Ящик закрыла на ключ.