— Шкаф ваш в коридор вытащим, не развалится! Нам с Гариком спальня нужна, а вам и в зале хватит толкаться.
Нина закрыла духовку. Пирог с капустой только взялся румяным боком. На пороге кухни — Алла, золовка, в кримпленовой блузке в крупный горох, с массивными золотыми кольцами на пухлых пальцах. За её спиной, в прихожей, муж Аллы Гарик уже ставил на пол клетчатый баул.
Своими ключами вошли. Запасными, которые когда-то «на всякий пожарный» отдал золовке Костя.
— Это какой переезд? — Нина вытерла руки о фартук.
— Обыкновенный! — Алла прошла в зал, оглядела стены хозяйским взглядом, как покупательница на рынке. — Мы дачу продаём, ремонт там затеять решили в новой. До осени где-то надо перекантоваться. А чего по съёмным мотаться, деньги на ветер кидать, когда у родного брата двушка простаивает? Детей у вас нет, чего вам вдвоём в семидесяти метрах?
Костя сидел в кресле. В руках телефон. Взгляд в экран — он там что-то очень внимательно листал, хотя по лицу было видно: ничего он не листает.
— Костя, — сказала Нина.
— Ну Нин, — муж не поднял головы. — Она же сестра. Лето всего. Что мы, не люди?
Алла уже примеряла комнату под себя. Подошла к окну, дёрнула штору, прикинула. Открыла дверцу серванта, заглянула. Гарик внёс второй баул и встал у стены — большой, тихий, с лицом человека, который пришёл с работы и не понимает, зачем его сюда привезли.
— Гарик, ты чего застыл, неси телевизор из машины, — распорядилась Алла. — Свой поставим, этот ихний мелкий совсем.
Нина смотрела, как в её зале расставляют чужую жизнь, и считала.
Эту квартиру брали девять лет назад. Семьдесят два метра, кирпич, второй этаж — Костя сам тогда бегал смотреть, радовался лифту и балкону. Первый взнос внесли деньгами свекрови: продала свою однушку в Кашире, перевела застройщику. Целевым переводом, с назначением платежа — за квартиру по такому-то договору долевого участия. Нина это знала точно, потому что выписку из банка свекровь сама ей тогда сунула под нос: вот, мол, чьи деньги, помни.
Нина и помнила. Квартира оформлена на Костю. Она в ней — прописана. Прописана, а не собственница. Свекровь об этом позаботилась ещё на стадии бумаг, а Костя тогда сказал: «Нин, ну какая разница, мы же семья». Разница, как выяснялось сейчас, была.
— А шкаф правда в коридор, — Алла снова возникла на кухне, понюхала воздух над духовкой. — Чего печёшь-то? Пирог? Ну хоть на новоселье угостишь. — Она хохотнула. — Шучу. Гарик! Громче скажи, я плохо слышу — диван-то наш куда, в зал?
Гарик что-то буркнул из прихожей.
— Чего? — Алла поднесла телефон к уху, ткнула в экран, и из динамика на всю кухню пошёл голос — она поставила на громкую, руки заняты были баночкой с кремом. — Свет, ну мы заехали уже, я ж говорила. Брат-лопух пустит, куда денется, он под Костькой всегда ходил мягким. А эту его, серую мышь, я к осени отсюда выживу совсем, не маленькая. Тридцать лет на шее у мужика просидела, ни кола ни двора своего, так пусть теперь подвинется.
Нина стояла у плиты.
— Алла.
Золовка обернулась. Телефон ещё говорил голосом подруги Светы — «а Костька-то знает?» — пока Алла не нажала отбой.
— Чего «Алла»? — Она вздёрнула подбородок. — Правду сказала. Ты, Нина, в этой семье кто? Никто. Бесприданница. Костя тебя пожалел в своё время, спасибо бы говорила, что взяли.
«Бесприданница» Нина уже слышала. Один раз — пятнадцать лет назад, на собственной свадьбе. Свекровь тогда наклонилась к ней через стол, между салатом и горячим, и сказала тихо, ласково: «Ты, деточка, скажи спасибо, что взяли. С твоим-то приданым только в девках вековать». Нина запомнила и салат, и интонацию.
А ещё запомнила, как пятнадцать лет складывала. Репетиторство по вечерам — Нина преподавала английский, после школы брала учеников. «Остатки» с зарплаты, премии, деньги за переводы по выходным. Открыла отдельный счёт на девичью фамилию — Костя про него не знал. Костя про бумаги вообще ничего знать не хотел: «Нин, бумажки — это скучно, ты этим и занимайся». Она и занималась. Два года назад на этот счёт хватило, чтобы купить две студии под аренду в новом доме на окраине. Маленькие, по двадцать с небольшим метров. Оформлены на Нину. На Нину Соколову — её девичью.
— Бесприданница, — повторила Нина ровно. — Ясно.
— Вот и хорошо, что ясно, — Алла снова повеселела. — Гарик, неси уже!
Нина сняла фартук. Повесила на крючок. Прошла мимо золовки в спальню, открыла нижний ящик комода и достала папку — обычную, картонную, на резинке.
Гарик в прихожей опять застыл с телевизором в руках, не зная, ставить или нет. Костя в кресле перевернул что-то в телефоне.
Нина вернулась в зал. Положила папку на стол. Сняла резинку.
— Это что за бумажки? — Алла подошла, заглянула через плечо. — Опять скучищу свою развела.
— Выписка из банка, — Нина выкладывала листы по одному. — Целевой перевод от Тамары Степановны застройщику. Первый взнос за эту квартиру. Назначение платежа видишь? «За квартиру по договору долевого участия». Это личные деньги твоей матери, Алла. Не наши общие. Квартира оформлена на Костю.
Костя наконец поднял голову.
— Нин, ты чего?
— Свидетельство на студию номер один, — Нина положила следующий лист. — Свидетельство на студию номер два. Собственник — Соколова Нина Андреевна. Девичья. Куплены два года назад. — Она положила последний документ. — А это соглашение о разделе имущества. Подписано вчера у нотариуса. Костя, ты его не видел, потому что ты бумажки не любишь.
В кухне тикали часы. Гарик тихо опустил телевизор на пол.
— Вчерашним числом? — выговорил Костя.
— Вчерашним, — кивнула Нина. — Я давно собиралась. А вчера твоя сестра позвонила и сказала, что заедет «по-родственному». Я поняла, что пора.
Алла схватила соглашение, пробежала глазами. Кольца блеснули.
— Это ничего не значит! Половина квартиры Костина, а раз Костина — значит, и наша тоже, родная кровь!
— Половина, — сказала Нина. — Свекровь оплатила первый взнос целевым переводом со своего счёта. По закону это личные деньги Кости — то, что подарено или получено на конкретную цель одним супругом. Эта квартира не делится со мной вообще. Она Костина и Костиной матери. Я тут прописана. И всё.
Она повернулась к мужу.
— Костя. Квартира куплена на премию твоей матери — так она сама всегда говорила, помнишь? Вот пусть теперь твоя мать и решает, кто тут будет жить. Ты потерпишь сестру до осени — она же сестра. А я переезжаю. В свою.
— В какую свою? — Костя встал из кресла. Телефон остался лежать на подлокотнике.
— В студию. Я там вчера полы помыла. — Нина собрала листы обратно в папку. — Кровать одна, мне хватит.
Алла оправилась первой. Шагнула вперёд, ткнула пальцем с кольцом Нине почти в лицо.
— Да ты кто такая вообще! Ты же никто! Тридцать лет на брате моём просидела, детей не нажила, ни кола ни двора у твоих — а теперь решила из квартиры нас выставить?! Бесстыжая! Голодранка!
Нина посмотрела на неё — как смотрят на ценник, который забыли оторвать.
— Детей не нажила, — повторила она негромко.
В зале стало тихо. Нина поставила папку на стол ребром. Поправила.
— Поздно мне теперь это обсуждать с тобой, Алла. И не тебе. — Она взяла папку под мышку. — А насчёт «выставить» — я никого не выставляю. Это не моя квартира. Я ухожу сама.
Гарик у стены вдруг кашлянул.
— Алл, — сказал он тихо. — Может, мы это… на съёмную? Я говорил же.
— Молчи! — рявкнула Алла. — Без тебя разберусь!
— Скажи спасибо, Алла, — Нина шагнула к двери, — что я не выгоняю тебя прямо сейчас. Хотя могла бы. Запасные ключи, которыми ты вошла, оставь на тумбе.
Золовка открыла рот. И закрыла. Беззвучно — как будто слово было, а воздуха под него не нашлось. Она опустилась на подлокотник кресла, того самого, которое десять минут назад собиралась двигать под свой диван.
Костя метнулся за женой в прихожую.
— Нина. Нина, погоди. Давай поговорим. Ну куда ты на ночь глядя. Это же… это семья, надо же сесть, обсудить…
— Обсудить, — Нина надевала туфли. — Костя, ты сорок минут сидел в кресле и листал пустой экран. Ты уже всё обсудил.
Она вернулась на кухню. Сняла с полки книгу — потрёпанный сборник английских рассказов, по которому занималась с учениками двадцать лет. Из холодильника достала банку с закваской — ржаной, она её три года кормила, как живую. И открыла духовку.
Пирог был готов. Румяный, целый.
Нина переложила его на доску, доску — на полотенце, и завернула. Книга, закваска, пирог. Папка под мышкой.
— Ты пирог-то куда?! — крикнула из зала Алла. — Совесть есть?!
— С собой, — сказала Нина. — Я его пекла.
Дверь она закрыла тихо. Без хлопка.
На лестничной площадке, между вторым и первым этажом, ей вслед — через тонкую дверь — донёсся голос свекрови. Тамара Степановна, видимо, уже была на громкой связи, разбираться. И первое, что Нина разобрала, спускаясь со своей доской, книгой и папкой, было:
— …ты её упустил! Раззява! Я тебе говорила, держи на коротком, а ты!..
Нина остановилась на площадке первого этажа.
И засмеялась. В голос. Впервые за тридцать лет — громко, от души.
Прошло три недели.
Дачу Алла с Гариком всё-таки не продали — покупатель сорвался, а жить у Кости они так и не остались: через неделю Тамара Степановна рассудила, что в её собственной двушке в Кашире места больше, и забрала дочь к себе. Соседка Нины по новому дому, Валентина с пятого этажа, которая раньше работала в одной школе с Костей и кое-кого из той родни знала, передала по-простому через лестницу: Костя теперь живёт один в семидесяти метрах, мать ему звонит каждый вечер и каждый вечер объясняет, что во всём виновата «эта серая мышь».
Костя звонил Нине дважды. Первый раз — сказать, что готов «всё обсудить». Второй — спросить, не осталось ли у неё закваски, а то хлеб в магазине «не тот». Нина ответила, что закваска переехала вместе с ней. Гарик не звонил совсем — Валентина говорила, он на даче, копает картошку и, кажется, рад тишине.
Студия оказалась маленькой, но своей. Нина повесила книгу английских рассказов на полку — теперь учеников можно было принимать прямо тут, и за стенку никто не стучал. Вторая студия исправно сдавалась, деньги капали на счёт Соколовой Нины Андреевны.
Закваску она в тот же вечер покормила свежей мукой. Банку подписала маркером — своим именем.