— Алла, ну ты чего застыла, гостей встречай! — Виктор шёл по дорожке к дому первым, за ним вваливались четверо незнакомых мужиков с пакетами и ящиком пива. — Я ребятам баню обещал.
Она стояла на крыльце с тазиком обобранной смородины. Калитка была открыта настежь — Виктор приехал на своей машине, у него с весны лежал свой ключ от ворот.
— Какую баню, Вить? Мы не ждали никого.
— Так суббота же! — он уже хлопал по плечу того, что в кепке. — Проходите, мужики, не стесняйтесь. Сейчас Серёга подъедет, шашлык будет.
Серёга — это муж. Который, значит, в курсе.
Тазик она поставила на перила. Смородина закатилась в траву, и никто этого не заметил.
Гости разбрелись по участку, как по своему. Один сразу пошёл к мангалу, второй — заглядывать в теплицу, третий встал посреди газона и громко спросил, где тут «удобства». Виктор распоряжался: вон туда, мангал растоплю, дрова в сарае, я знаю.
Он действительно знал, где дрова. Это было хуже всего.
Серёга приехал через сорок минут — с двумя пакетами мяса и таким лицом, будто всё идёт по плану. Алла перехватила его у машины.
— Ты знал?
— Витька утром звякнул. — Он доставал маринад, не глядя на неё. — Ну а что, Аль. Суббота. Пусть отдохнут.
— Меня спросить?
— Да чего тут спрашивать. — Он наконец посмотрел. — Дача же. Своя. Чего я брату скажу — не приезжай?
«Своя» он сказал так, будто это решало спор. Будто слово «своя» включает в себя Виктора по умолчанию.
К пяти подтянулись ещё люди — теперь уже знакомые. Лёшка с Наташей, с которыми когда-то вместе снимали гаражи под мастерскую. Галина Петровна, Серёгина бывшая начальница из автосервиса, грузная, с громким смехом. Получилось почти застолье. Алла резала, носила, грела — на автомате, как на смене, когда руки делают, а голова уже за следующим вызовом.
Виктор сидел во главе сколоченного Серёгой стола и был сегодня тамада.
— А вот эту вот баню, — он стукнул ладонью по бревенчатой стене, — я своими руками. Вот этими. Серёга-то у нас белоручка, он больше по чертежам. А кто венцы клал? Кто фундамент?
— Да ладно тебе, — засмеялась Галина Петровна. — Прямо один?
— Ну не один, помогали. — Виктор разлил. — Но идея чья? И руки чьи? Я ж эту дачу, считай, для них и строил. Сидите теперь, наслаждайтесь.
Алла стояла с миской салата и ждала, что Серёга поправит. Хоть как. «Ну, Вить, ты помог, конечно, но участок-то». Что-нибудь.
Серёга поднял рюмку.
— За баню, — сказал он.
Вот тут у неё внутри и щёлкнуло.
Она поставила салат на стол. Ровно поставила, не грохнула. Ушла в дом якобы за хлебом.
В доме было тихо и пахло протопленной с утра печкой. Алла открыла верхний ящик комода, где лежала папка. Она сама её собирала три года назад, когда брали участок, — по фельдшерской привычке всё подшивать. Договор купли-продажи земли. Чеки на брус, на блоки, на кровлю — она платила картой, всё в выписке. Квитанция за бурение скважины. Даже чек на ту самую печь, у которой грелись гости.
Виктор за эти три года приезжал помочь. Раза три. Один раз на майские с фундаментом, один раз крышу, один раз просто с пивом «руководить». Алла помнила, потому что отпрашивалась с дежурств, чтобы его кормить.
Она не понесла папку к столу. Что она там — будет тыкать чеками в Галину Петровну?
Дождалась, когда Серёга зайдёт за добавкой. Закрыла за ним дверь в кухню.
— Смотри.
Положила папку на стол, открыла. Он смотрел молча. Земля — наша. Брус — наш, вот чек, девятого мая, я с дежурства отпросилась. Скважина — наша. Печь, у которой твой брат греет своих друзей, — вот, четырнадцать тысяч, я оплачивала.
— Аль, я знаю, — тихо сказал он.
— Тогда почему «за баню»?
Он молчал. И в этом молчании она впервые за день увидела не упрямство, а что-то другое — что Серёга всё это знает не хуже её. И что Виктор знает тоже. И что вся эта история с «я построил» — не про чеки. Она про то, что Виктор старший, и всю жизнь был старший, и без этой дачи, без этого стола во главе у него вообще ничего не оставалось, кроме съёмной квартиры и долгов.
— Он же брат, — сказал Серёга. — Один он у меня. Мать с отцом — всё, он один остался. Что я ему — чек предъявлю?
И вот тут была правда. Та неудобная правда, в которой Серёга был прав, а Алла — нет. Чек предъявлять родному брату, последнему родному человеку, — это что-то такое, после чего обратно уже не склеишь.
— Я не прошу предъявлять, — сказала она. — Я прошу, чтобы он не врал при людях, что это его. И чтобы спрашивал, прежде чем привозить чужих мне мужиков, которые в моей теплице топчутся.
Серёга закрыл папку.
— Пойдём, — сказал он. — Я разберусь.
Она не знала, что значит «разберусь». Поверила, потому что устала не верить.
Во дворе Виктор как раз вошёл в раж.
— …а Серый что? Серый только деньги считать! — Он хохотнул, ища глазами поддержки. — Хозяин, блин, на бумаге. А реальный хозяин кто? Кто баню срубил?
И вот тут Серёга сделал то, чего Алла не ждала.
Он не достал чеки. Он подошёл к столу, взял из рук брата бутылку — спокойно, как отбирают у ребёнка ножницы, — и поставил её на землю.
— Витя. Вставай. Поехали, я тебя до автобуса докину.
За столом стихло. Галина Петровна перестала смеяться.
— Ты чего, — Виктор всё ещё улыбался. — Шуток не понимаешь?
— Землю мы с Аллой купили. Брус Алла оплачивала, она тебе чеки покажет, если интересно. Ты три раза приезжал, спасибо. Но это наша дача. Не твоя. И людей сюда ты водить не будешь.
Он сказал это не громко. Хуже, чем громко. При Лёшке, при Наташе, при Галине Петровне, при четверых незнакомых мужиках, которые уже неловко вставали из-за стола и нащупывали свои пакеты.
Виктор побагровел.
— Это ты мне? При них? Я тебе, сопляку, баню рубил!
— Венцы класть я тебе помогал. Помнишь? — сказал Серёга. — Кто кому рубил, давай не будем при гостях.
Виктор встал. Он был на голову выше брата. Секунду Алле казалось — сейчас ударит. Но он только взял свою кепку со скамьи, нашарил в кармане ключ от ворот — тот самый — и швырнул его на стол.
— На. Подавись.
Ключ проехал по доскам и упал в траву, туда же, где утром закатилась смородина.
Виктор ушёл сам, пешком, не дожидаясь, пока его «докинут». Гости засобирались следом, бормоча про электричку. Галина Петровна на прощание сжала Алле локоть и сказала вполголоса: «Серёжа правильно. Только зря при всех». И ушла.
Они остались вдвоём за разорённым столом. Недоеденный шашлык застывал на тарелках. Серёга сидел, опустив руки между колен, и был не похож на человека, который только что победил.
— Доволен? — спросил он. Не зло. Пусто.
— Я не этого хотела.
— А чего ты хотела, Аль? — Он впервые за день повысил голос. — Чтобы я при всех брата мордой в его враньё? Я сделал. Ты этого добивалась. Только он мне теперь не брат больше. Он же не забудет. Никогда.
Она молчала. Потому что он опять был прав. Она хотела, чтобы Виктор перестал врать. Она не хотела, чтобы Серёга остался без единственного брата. А оказалось, что одно без другого не получается, и выбирать пришлось не ей.
— Я думал, ты с папкой выйдешь, — сказал он тише. — Я бы это пережил, бумаги. А я сам. Своими руками. Брата.
Свет в доме они в тот вечер не зажигали. Сидели, пока не стемнело.
Замок на воротах Серёга сменил через неделю. Не сгоряча — спокойно, в выходной, новый навесной, два ключа. Один отдал Алле, второй повесил на гвоздь в прихожей. Старый, который Виктор бросил в траву, он не нашёл. Так и лежит где-то под смородиной.
Виктор не звонил. Через знакомую по даче, ту же Наташу, дошло, что он рассказывает теперь иначе: что брат «выгнал его с дачи, которую он своими руками построил, из-за бабы». Что баба эта всю жизнь его, Серёгу, против родни настраивала. Половина общих знакомых поверила — той половине так было удобнее.
Галина Петровна Серёге больше не звонила с заказами на ремонт. Лёшка с Наташей пару раз приезжали, но как-то напряжённо, оглядываясь, будто им неловко сидеть за тем самым столом.
Серёга к брату не ходил. Один раз, в марте, перевёл ему денег — Алла видела в банке. Не спросила сколько и зачем. Виктор деньги принял, но не написал ни слова.
В ту первую субботу после смены она приехала одна, открыла новым ключом ворота и пошла по участку. У крыльца, в траве, что-то блеснуло. Она наклонилась — старый ключ от ворот, рыжий от росы. Алла подняла его, повертела в пальцах и положила в карман куртки — не выбросила.