— Старуха корвалолом провоняла всю кухню, дышать нечем!
Раиса вешала кофту на крючок в прихожей и слышала каждое слово. Невестка Лена говорила громко, на весь дом, не зная, что свекровь стоит в двух шагах от двери. Среда, половина второго дня, дача в Балашихе — и Раиса вернулась за телефоном, который забыла на тумбочке у внуковой кровати.
— Да-да, бесплатная нянька, чем не вариант, — продолжал голос. — Пока на ходу — пусть пашет. А состарится совсем — в дом престарелых, делов-то. Кать, ну не самим же с ней потом возиться.
Раиса не вошла. Постояла, держась за вешалку.
В кухне работала громкая связь — Лена всегда так делала, руки то в тесте, то в посуде, телефон лежит на столе и орёт на всю комнату. Раиса знала эту привычку четыре года. Знала и думала, что это просто удобно.
На кухне был и Серёжа. Её сын. Раиса слышала, как звякнула вилка о тарелку — обедал. Жевал котлету. Свою котлету, между прочим, которую мать с утра прокручивала через мясорубку дважды, чтобы внукам без жил.
Сын не сказал ни слова. Ни «Лен, хватит», ни «мать всё-таки». Жевал.
Раиса опустилась на пуфик в прихожей. Тихо, чтобы не скрипнул.
Четыре года. Она считала их не годами — сменами. С семи тридцати утра, когда невестка с сыном уезжали в Москву на работу, и до восьми вечера, когда возвращались. Тимоша и Алиса. Каша без комочков — Алиса комочки выплёвывала и ревела. Прогулка до обеда, прогулка после сна. Сборка пазлов, разборка пазлов. Раиса научилась собирать паровозик из «Лего» с закрытыми глазами.
Спина не разгибалась с весны. Наклонишься завязать ребёнку шнурок — и стоишь потом полминуты, выпрямляешься по частям, как раскладной метр.
— Лен, ну ты потише, — наконец подал голос Серёжа. Не «перестань». Потише.
— А что такого? Её ж нет, в магазин ушла. Сёрёж, ну ты сам подумай: садик — это двадцать тысяч в месяц минимум, плюс болеют там постоянно. А мама — она же бесплатно. И ей не скучно, она сама говорила, что без дела дома сидеть тоскливо.
Раиса этого не говорила. Раиса говорила другое — четыре года назад, когда Тимоше было полтора. Сказала: «Помогу, конечно, пока маленький». Пока маленький. Тимоше теперь шесть.
Она тихо встала с пуфика. Телефон с тумбочки забрала — прошла на цыпочках, мимо детской, где спала Алиса. Вышла обратно за калитку так же тихо, как вошла.
Магнит был в десяти минутах. Раиса дошла до него, купила то, за чем шла утром, — пачку творожков «Растишка» внукам и батон. На обратном пути села на лавочку у детской площадки и просидела там сорок минут. Ничего не делала. Смотрела на качели.
Покойный Гриша, муж, за месяц до больницы сказал ей одну вещь. Они тогда сидели на этой самой даче, Гриша уже плохо ходил, и Раиса всё крутилась — то подушку поправит, то чаю, то таблетки по часам. А он поймал её за руку и сказал: «Рая, ты не запасная батарейка. Ты сядь рядом. Просто сядь». Раиса тогда отмахнулась — какое там сидеть.
Теперь сидела. На чужой лавочке. Думала, что Гриша всё видел заранее.
Дома она ничего не сказала. Накормила Алису полдником, погуляла, сдала внуков в восемь вечера с рук на руки. Лена чмокнула её в щёку:
— Ма, спасибо, вы наше спасение. Завтра как обычно, в полвосьмого?
— Как обычно, — ответила Раиса.
В четверг в семь тридцать утра в калитку позвонили. Раиса стояла у окна и видела их обоих — Лену с рабочей сумкой, Серёжу с ключами от машины. Звонок повторился. Потом ещё раз.
— Ма? — Лена потрясла калитку. — Раиса Иванна, вы тут?
Раиса не вышла. Села за стол на своей кухне, открыла тот самый творожок «Растишка», который купила вчера внукам, — взяла себе один из пачки. Ела маленькой ложкой. И плакала. Тихо, без всхлипов, просто текло по лицу, и она вытирала тыльной стороной ладони.
Из-за калитки донёсся тонкий голос. Тимоша.
— Баб, ты тут? Баба, ты дома?
Вот это было больно. Раиса отложила ложку. Посидела, пока удар проходил. Потом доела творожок до конца — раз уж начала.
Телефон она не брала весь день. Под вечер всё-таки включила — двадцать два пропущенных, и эсэмэски одна за другой, сначала деловые, потом нервные, потом «мама вы себя нормально чувствуете????».
Считать Раиса умела всегда — сорок лет в бухгалтерии районного ЖЭКа приучили. Села с калькулятором внука, с большими кнопками.
Няня в Балашихе на полный день, с семи тридцати до восьми, — Раиса узнавала ещё весной, когда спина совсем отказала, думала намекнуть. Шестьдесят пять тысяч в месяц. Это по-божески, без выходных вообще-то выходит дороже.
Шестьдесят пять умножить на двенадцать. Умножить на четыре года.
Три миллиона сто двадцать тысяч.
Раиса посмотрела на экранчик долго. Столько стоила её спина, которая больше не разгибалась. Кисловодск, куда она четыре года подряд не ехала, — путёвку с лечением грязями она присматривала каждую весну и каждую весну закрывала вкладку. Санаторий имени Орджоникидзе, четырнадцать дней. Три миллиона — это сто таких путёвок. Сто Кисловодсков, которые прошли мимо.
В субботу приехала Лена. С тортом.
Торт был из Магнита, по акции — Раиса машинально отметила ценник, триста двадцать рублей, бумажка приклеена прямо на ленту коробки, отрывать никто не стал. Лена выставила его на стол как мирное знамя.
— Ма, ну что случилось-то? Мы перепугались все. Тимка ревел, думал, вы заболели.
Раиса поставила чайник. Молча.
— Я понимаю, устали, — Лена села, расстегнула сумочку, на пальце колечко с цирконом блеснуло. — Все устают. Давайте так. Мы вам будем доплачивать. За беспокойство. Двадцать тысяч в месяц, нормально же? У нас просто ипотека, сами понимаете, каждая копейка на счету.
Раиса достала из ящика листок. Тот самый, с калькулятором посчитанный.
— Двадцать, — повторила Раиса.
— Ну да. Это ж не работа всё-таки, это родное, бабушка с внуками.
Раиса положила листок на стол. Рядом с тортом.
— Няня в районе — семьдесят. Я узнавала. Сменная, без проживания. — Она села напротив невестки. — За четыре года, Лена, набежало три миллиона сто двадцать тысяч. Это если по шестьдесят пять считать, по-доброму.
Лена смотрела на листок и не брала в руки.
— Ма, вы чего… Вы что, деньги с нас требуете? С родных детей?
— Я ничего не требую. — Голос Раисы был ровный, как у диспетчера. — Я говорю, сколько стоит то, что вы называли «вам же не скучно».
— Это кто вам наговорил? — Лена дёрнулась. — Серёжа? Он что вам…
— Громкая связь, — сказала Раиса. — В среду. Корвалол, нянька, дом престарелых. Я телефон забыла, вернулась.
В кухне стало тихо. Чайник набирал звук.
Ложечка, которой Лена собиралась мешать сахар, опустилась обратно на блюдце. Так и осталась лежать.
— Я… ма, я не то имела в виду, это вырвалось, я нервничала…
— Бывает, — сказала Раиса.
— Серёжа знает, что вы… — Лена не договорила.
В этот момент за окном хлопнула калитка. Серёжа. Он, оказывается, приехал с женой, но всё это время сидел в машине — не шёл в дом, ждал, пока «женщины сами разберутся». Извечная позиция: пусть гроза пройдёт, а я подъеду к ясной погоде. Сейчас он зашёл, потому что увидел в окно, что мать села за стол.
— Мам, привет, — Серёжа потоптался у порога. — Ну ты нас, конечно, напугала. Так нельзя же, мы тут с ума сходили.
— Здравствуй, Серёжа.
— Лен, вы поговорили? — он посмотрел на жену, на листок, на торт. — Ну вот и хорошо, что поговорили. Я пойду пока… — он оглядел кухню, — машину перегоню, а то я у соседского забора встал.
И вышел. Машину перегонять — за тот забор, где её прекрасно было видно ещё пять минут.
— Серёжа! — крикнула Лена ему вслед. Без толку. Дверь уже закрылась.
Лена осталась за столом одна, напротив свекрови и напротив листка с цифрой. Торт между ними подтаивал.
— Ма, ну семьдесят тысяч мы не потянем, у нас ипотека, — сказала она тихо, уже без напора.
— Думайте, — ответила Раиса. — Садик двадцать. Няня семьдесят. Бабушка — больше нет.
— В смысле — нет?
— В смысле я больше не нянька. Ни за двадцать, ни бесплатно. — Раиса разлила чай по двум кружкам, одну подвинула невестке. — С внуками я видеться буду. Я их люблю. Но не сменами с семи тридцати.
Лена взяла кружку обеими руками. Чай не пила.
— А как же мы…
— Это вы думайте, — повторила Раиса. — Вы взрослые. Двое детей — это вы решали, не я.
Прошло две недели.
Тётя Валя, соседка по даче, что через забор, передала Раисе новости — Лена с Серёжей сначала взяли девочку по объявлению, студентку, за тридцать пять. Студентка продержалась девять дней: Алиса её до слёз довела, а Тимоша запер в туалете. Потом нашли женщину постарше, нормальную, но та брала именно семьдесят, как Раиса и говорила. Ипотечный платёж пришлось пересчитывать, продлевать срок.
Серёжа звонил матери. Жаловался, что тяжело, что Лена на нервах, что «вот видишь, как всё обернулось». Просил подумать, «может, хоть пару дней в неделю». Раиса слушала и отвечала: «Нет, Серёжа». Один раз он намекнул, что мать «детей бросила». Раиса сказала: «Детей я не бросала. Я перестала быть батарейкой» — и положила трубку.
В прошлое воскресенье позвонил Тимоша. Сам, с маминого телефона.
— Баб, а ты придёшь ко мне на концерт? Я стишок рассказываю про осень. В детском саду.
— Приду, — сказала Раиса. — Конечно приду, солнышко.
На холодильнике у Раисы теперь висит магнит, а под ним записка её рукой: «понедельник — театр. среда — парикмахерская. путёвка — на июль». Кисловодск, санаторий Орджоникидзе, четырнадцать дней с грязями для спины. Раиса оплатила его в тот же день, как пришли деньги со вклада.
В понедельник она впервые за четыре года поедет в театр. А внукам сказала твёрдо: видеться будем по воскресеньям, с двух до пяти.
Записку на холодильнике Раиса поправила, чтоб не косилась. Магнит прижала плотнее.