Замок щёлкнул не так. Галина это поняла раньше, чем переступила порог — ключ провернулся легче обычного, будто кто-то уже выходил-входил сегодня по сто раз и петли разболтались.
В прихожей стояли чужие кроссовки. Большие, мужские, сорок третий примерно, с налипшей на подошве дачной глиной. Рядом — детские сандалии. И сумка-тележка в клетку, такая, с какими старухи на рынок ходят.
— Вы кто? — спросила Галина в пустоту коридора своей собственной двушки на Чертановской, куда вернулась из санатория на четыре дня раньше срока, потому что там кормили отвратительно и сосед по этажу храпел через стену.
Из кухни вышла женщина. Полная, в Галкином же фартуке — том самом, с подсолнухами, который висел на крючке у плиты. Вытерла руки об этот фартук неторопливо, оглядела Галину с головы до ног.
— А, — сказала женщина. — Ты, значит, Галя. Ну заходи, чего в дверях встала. Тапки вон в углу возьми, гостевые.
Гостевые тапки. В своей квартире.
Галина прошла на кухню как во сне. На её столе стояла чужая кастрюля, на её плите кипело что-то с лавровым листом, на холодильнике — детский рисунок, приклеенный скотчем прямо на дверцу. На подоконнике рассада в обрезанных пятилитровках.
— Меня Тамара Степановна зовут, — представилась женщина, усаживаясь на табурет основательно, всем телом. — Я Вовина мать. Вова — это муж твоей племяшки, Леночки. Ну, дочка твоей племянницы Нины которая. Родня, считай.
— Какая Леночка, — медленно сказала Галина. — Это Ленка, что ли? Нинина дочка? Так она в Воронеже живёт.
— Так вот и она. Приехали мы. Жить-то надо где-то.
Галина опустилась на второй табурет. Огляделась ещё раз, как будто кухня могла оказаться не её. Но это была её кухня. Плитка, которую она сама выбирала восемь лет назад, бежевая с тонким узором. Шторка, которую сама шила. Магнитик с Анапы.
— Кто вас впустил?
— Сестра твоя, Нина. Дала ключи. Сказала — поживите, пока Галка в санатории, она добрая, не выгонит. А там сговоритесь.
Нина не брала трубку. Гудки, гудки, потом «абонент временно недоступен».
Галина стояла в коридоре с телефоном у уха, а мимо неё в ванную прошёл мужчина в трусах и майке — тот самый сорок третий размер. Глянул мельком, буркнул «здрасьте» и закрыл за собой дверь. Зашумела вода. В её ванной.
Из комнаты — из большой комнаты, где Галина спала, — вышла молодая женщина с младенцем на руках. Лет двадцати восьми, худенькая, в растянутой кофте.
— Тётя Галя? Ой, а нам сказали, вы в августе только… — Лена замялась. — Вы извините, мы тут немножко. Мам! Мама Тома, я ж говорила, неудобно вышло.
— Чего неудобно, — отозвалась с кухни Тамара Степановна. — Нормально всё. Галя женщина с понятием.
Галина смотрела на племянницу и не узнавала. Видела последний раз на похоронах Нининого мужа, лет пять назад. Тогда была девчонка. Теперь — с ребёнком, с мужиком в трусах, с чужой свекровью, и всё это — в её квартире.
— Лена. Сколько вас тут?
— Ну… я, Вова, Дашенька вот, — кивнула на младенца. — И мама Тома. Четверо.
— А спите где?
— Так в большой комнате мы с Вовой и Дашей. А мама Тома в маленькой. Вы не думайте, мы за коммуналку платим! Вова уже две квитанции оплатил.
Две квитанции. Галина чуть не засмеялась. Две квитанции за то, что заняли всю её жизнь.
Она пошла в маленькую комнату — свой кабинетик, где стоял компьютер и где она держала документы. На её диванчике лежало клетчатое покрывало, незнакомое. На столе — баночки с кремами, расчёска, вставная челюсть в стакане.
Документы. Она дёрнула ящик стола. Бумаги были на месте, но переложены — кто-то рылся. Папка с документами на квартиру лежала сверху, хотя Галина всегда держала её на дне, под старыми квитанциями.
— Чего ищешь? — Тамара Степановна возникла в дверях, заполнив их собой. — Я тут прибралась маленько. Бардак был у тебя, не обижайся. Бумажки твои сложила аккуратненько.
— Вы рылись в моих документах.
— Да какое рылась. Прибралась. — Тамара Степановна прошла в комнату, села на диванчик, на покрывало. — Слушай, Галя. Давай по-человечески поговорим, по-бабьи. Тебе квартира зачем одной? Здоровья нет, в санатории вон лечишься. А тут семья, ребёнок маленький. Жизнь. Ты ж не зверь.
— Это моя квартира.
— Дак никто и не спорит, что твоя. Пока твоя. — Тамара Степановна улыбнулась, и Галине от этой улыбки стало не по себе. — Только ведь как оно бывает. Сегодня твоя, а завтра — кто за тобой ходить будет, тот и хозяин. Мы вот ходить будем. А Нинка твоя сказала, ты не вечная, чего добру пропадать.
— Что Нина сказала?
— То и сказала. Сестра она тебе, лучше знает. Договорились мы с ней по-родственному: мы тут живём, тебя досматриваем, а квартира потом Леночке отойдёт. По наследству или как там. Всё ж не чужие.
Галина встала. Её трясло, но не от страха — от какой-то ясной, чистой злости, которая поднималась изнутри ровно, как уровень воды.
— Я никому ничего не завещала. И не собираюсь.
— Ну так и не поздно ещё, — миролюбиво сказала Тамара Степановна. — Сходим к нотариусу, всё оформим. Я подскажу, как лучше. У меня в этом деле опыт, я свою-то квартиру в Воронеже на сына переписала, теперь горя не знаю.
— А живёте почему не в Воронеже, раз квартира есть?
Тамара Степановна на секунду запнулась. Совсем чуть-чуть.
— Так Вовка же переписал на себя, а потом… ну, обстоятельства. Продали. Долги были. Это к делу не относится.
Вот оно что, подумала Галина. Свою квартиру эта семейка уже один раз «по-родственному» переоформила. И осталась на улице. Теперь ищут следующую.
Вечером пришёл Вова — уже в штанах. Сел за стол хозяином, придвинул тарелку.
— Тёть Галь, вы насчёт жилья не переживайте. Мы ж не навсегда. Год-два, встанем на ноги — съедем. А пока, сами понимаете, с дитём малым куда?
— Завтра съезжаете, — сказала Галина.
За столом стало тихо. Лена замерла с ложкой, Дашенька закряхтела.
— Это в смысле как? — Вова отложил вилку. — Тёть Галь, мы вообще-то ремонт тут сделали. В коридоре обои переклеили, в ванной кран новый поставил. Я денег вложил.
— Я вас не просила.
— Ну вы же не цените ничего! — повысила голос Лена. — Тут затхло было, как в склепе. Мы жизнь принесли, ребёнка! А вы — съезжайте. Бессердечная вы, тётя Галя. Мама всегда говорила, вы жадная, всё себе да себе.
— Какая мама? Нина?
— А кто ж ещё. Сестра ваша родная. Она вас знает.
Галина спала эту ночь на кухне, на двух сдвинутых табуретах с подушкой. Своя кровать была занята. Свой диванчик — занят. В четыре утра встала Тамара Степановна, прошлёпала к холодильнику, погремела, не обращая на Галину никакого внимания, будто та — предмет мебели. Налила себе, села напротив, захрустела чем-то в темноте.
— Не спится? — спросила добродушно. — И мне. Возраст. Ты, Галь, не серчай на Леночку, она резкая, но добрая. Это от молодости. Вот поживём вместе — притрёмся. Я готовлю хорошо, ты сама убедишься. Я тебе и постираю, и поглажу. Зачем тебе одной куковать.
— Уезжайте. По-хорошему прошу.
— А по-хорошему мы и так живём, — Тамара Степановна дожевала. — Это теперь наш дом, ты просто пока не привыкла. Привыкнешь — спасибо скажешь.
Галина не ответила. Лежала на табуретах, смотрела в потолок и считала. Не овец — статьи. Она двадцать два года проработала в паспортном столе, потом в МФЦ. Знала про регистрацию, про право собственности и про то, что человека с пропиской выписать без согласия можно только через суд, а у этих прописки нет вовсе. Значит, они вообще никто. Гости, которые отказываются уходить.
Только сами они не уедут. Будут сидеть, пока не выживут её саму или пока не получат бумагу.
Значит, бумаги не будет. А будет другое.
Утром Галина ушла. Тамара Степановна провожала её до двери почти ласково:
— Вот и умница. Прогуляйся, развейся. К обеду приходи, я щи поставлю.
Галина кивнула. Спустилась во двор, дошла до лавочки, села и набрала номер. Не Нины. Участкового, Сергея Петровича, с которым проработала бок о бок последние шесть лет в одном здании.
— Серёж, привет. Слушай, мне совет нужен и, может, помощь. У меня в квартире чужие люди. Сестра впустила без меня, ключи дала. Регистрации у них нет, договора нет, ничего. Просто въехали и говорят — теперь их.
В трубке помолчали.
— Гала, это самозахват, по сути. Раз нет регистрации и твоего письменного согласия — они никто. Гости, которые отказываются уходить. Пиши заявление, я подъеду, попросим освободить помещение. Откажутся — составим протокол, дальше уже по нашей части. Только документы на собственность держи при себе, не оставляй там.
— Документы они уже трогали.
— Вот именно. Забирай оригиналы немедленно.
Галина вернулась. Прошла в маленькую комнату мимо Тамары Степановны, открыла ящик. Папки на месте не было.
— Где документы?
— Какие? — Тамара Степановна не отрывалась от телевизора, где шёл сериал.
— На квартиру. Папка. Зелёная.
— А, эти. Я Вовке отдала, он в банк понёс копии снять. Для оформления же. Я ж говорила, к нотариусу пойдём.
Галина почувствовала, как внутри будто оборвалось — холодно, без слёз. Они унесли её документы. Оригиналы.
— Верните. Сейчас.
— Вернёт, как придёт. Чего ты как ошпаренная. — Тамара Степановна наконец повернулась. — Галь. Я ж тебе добра хочу. Ну упрёшься ты, ну вызовешь полицию — а дальше? Мы куда, на улицу с грудным ребёнком? Тебя ж потом совесть заест. А так — все при деле. Ты не думай, мы тебя в обиду не дадим. Угол всегда будет.
Угол. В её собственной квартире ей обещали угол.
Вова пришёл через два часа. Без папки.
— Документы где? — Галина встала перед ним в коридоре.
— У юриста оставил. Знакомый есть, посмотрит, как лучше дарственную сделать. Тёть Галь, ну вы сами всё тянете, мы за вас же делаем.
— Это мои документы. Ты их украл.
— Но-но. — Вова набычился. — Вы полегче. Украл. Я по-родственному взял. Захочу — верну, не захочу — через суд будете доказывать, что это вообще ваше. А мы вот живём тут, и соседи видят, что живём. Поди докажи теперь, кто хозяин.
Лена выглянула из комнаты:
— Вов, ну чего ты. Тёть Галя поймёт. — И Галине, сладко: — Тётечка, ну давайте чайку попьём, поговорим спокойно. Вы же нам как мать теперь.
Полиция приехала на следующее утро. Сергей Петрович и молоденький лейтенант. Галина встретила их у подъезда, поднялись вместе.
Дверь открыла Тамара Степановна — и улыбка сползла с её лица не сразу, а постепенно, по мере того как доходило.
— Здравствуйте. Участковый Костенко. Кто проживает в квартире?
— Так мы… родственники мы. Леночка племянница хозяйке. Нас пустили.
— Кто пустил? Собственник? — Сергей Петрович кивнул на Галину. — Собственник вот. Она писала заявление. Регистрация у вас в этой квартире есть? Договор найма? Хоть что-то?
— Дак по-родственному же… устно…
— Устно — это никак. Гражданочка, у вас два варианта. Освобождаете помещение добровольно сейчас, или составляем протокол. И отдельно: гражданка заявляет о пропаже документов на собственность. Это уже другая статья.
Вова, стоявший за спиной матери, вдруг сделался очень тихим.
— Да они в шкафу лежат, документы, чего она выдумывает, — пробормотал он. — Сейчас отдам, спокойно.
Папка нашлась сразу. В Вовиной сумке, не у никакого юриста. Галина взяла её, проверила — оригиналы все на месте, свидетельство, договор, всё. Прижала к груди и больше не выпускала.
Собирались они быстро. Очень быстро — Галина даже удивилась, сколько у них набралось барахла за неполные две недели. Тамара Степановна командовала, заталкивая в клетчатую тележку кастрюли — свои и, кажется, заодно прихватив Галкину сковороду. Сергей Петрович сковороду вернул.
Лена плакала, прижимая Дашеньку.
— Бессовестная вы, тётя Галя. Ребёнка на улицу. Бог вам судья.
— У вас квартира в Воронеже была, — спокойно сказала Галина. — Где она?
Лена осеклась.
— А мама Тома сказала, продали из-за долгов, — добавила Галина. — Чьих долгов, Лена? Вовиных? Так может, не у меня угол искать, а с долгами разобраться.
— Не ваше дело! — крикнула Лена, но уже без прежней уверенности.
В дверях Тамара Степановна обернулась. Лицо у неё было не злое — обиженное, как у человека, у которого отняли заслуженное.
— Ну и живи одна в своих стенах, — сказала она. — Помрёшь — никто стакан воды не подаст. А мы бы досмотрели. Вспомнишь ещё нас, Галя. Локти кусать будешь.
— Ключи, — сказала Галина и протянула руку.
Тамара Степановна порылась в кармане, выложила в ладонь связку. Галкину связку, с брелоком-божьей коровкой, который ей внучка подарила.
— И запасные, — сказала Галина.
Ещё одни ключи легли в ладонь.
Дверь закрылась. Замок щёлкнул как обычно — тяжело, правильно, по-своему.
Галина прошла по квартире. Чужой рисунок на холодильнике она отклеила, скотч содрался вместе с краешком эмали. На подоконнике остались круги от рассадных горшков, въевшиеся в краску. В большой комнате — её комнате — постель была чужая, и матрас лежал не так, как она его клала, продавленный посередине незнакомым весом.
Она сорвала бельё. Скатала в ком, вынесла на площадку, к мусоропроводу. Вернулась.
В ванной стоял новый кран — Вовин. Блестящий, дешёвый, прикрученный криво, и старая прокладка валялась тут же на полочке. Галина попробовала открыть — потекло из-под основания. «Ремонт». Улучшили.
Она присела на край ванны. Квартира была её. Бумаги были её. Ключи — все, до единого — лежали в кармане. Победила.
Только дом теперь пах не её жизнью. Лавровым листом, чужим стиральным порошком, детской присыпкой. Стены те же, а воздух чужой.
Галина встала, нашла под раковиной разводной ключ — свой, всегда там лежал. Опустилась на колени перед этим кривым новым краном и принялась его откручивать.