НАЧАЛО РАССКАЗА:
Бабушкина квартира встретила её непривычной, давящей пустотой. Вроде бы всё стояло на своих местах: красивая итальянская мебель, огромное зеркало в светлой прихожей, цветы на подоконниках, множество книг на полках, изящные ажурные шторы, пара мужских пиджаков на плечиках в шкафу. Клавдия Алексеевна всегда одевалась очень стильно и красиво, предпочитала деловой стиль. Но как только Евгения переступила порог, она сразу же поняла страшную вещь: вместе с бабушкой из этого дома ушла душа. В нос ударил какой-то чужой, неприятный запах, которого раньше никогда не было. Коврик у двери сбился в сторону, стул стоял криво — видимо, медики, когда забирали тело, нарушили идеальный порядок, который так любила бабушка. Давящее чувство беспросветной пустоты вдруг накрыло женщину с головой, перехватило дыхание. Евгения опустилась на ближайший стул и разрыдалась, закрыв лицо руками. Ей хотелось просто исчезнуть, испариться вместе с этим утренним туманом за окном.
Евгения безмерно любила свою бабушку. Та была для неё по-настоящему родным и совершенно незаменимым человеком, который понимал её с полуслова, чувствовал её настроение за версту. И не было на всём белом свете никого, кто мог бы встать с Клавдией Алексеевной на одну ступень. А теперь она просто ушла. Ушла туда, откуда никто и никогда не возвращается, когда приходит их час. Но Евгения осталась здесь, среди всей этой, теперь уже никому не нужной итальянской мебели, которую бабушка вместе с дедом так любили и с такой любовью выбирали. Среди цветочных горшков на подоконниках и аккуратно расставленных на кухонной полке фарфоровых чашечек. Со стены на Евгению смотрел портрет бабушки, написанный много лет назад. На нём Клавдия Алексеевна была ещё совсем молодой — с цепким, но при этом невероятно добрым взглядом, с красиво убранными в тугие косы чёрными волосами, с чуть насмешливо изогнутой бровью. Эту картину когда-то написал Василий Николаевич Шпагин, Женин дед, который был художником-пейзажистом. Многие его работы украшали коллекции галерей и частных собраний, но портрет, выполненный им, был только один: портрет его любимой женщины.
Евгения долго смотрела на портрет и вдруг с острой горечью поняла, как же сильно она похожа на свою бабушку. Те же глаза, тот же разрез, тот же овал лица, тот же нос с лёгкой горбинкой. Её мама Антонина была совершенно другой. Ей внешность, да и характер в целом, достались от Василия. И с дедом Антонина всегда была очень близка, почти не ссорилась, а вот с бабушкой отношения не заладились, они почти не общались. В отличие от Евгении, которая откровенно побаивалась грозного и вечно серьёзного Василия Николаевича, но при этом буквально не отлипала от любимой бабули, проводила с ней каждую свободную минуту.
Когда бабушка с дедом только открыли свою фабрику джемов, Евгении тогда было лет пять, не больше. Василий Николаевич тогда совершенно забросил живопись, сосредоточившись на бизнесе, и оказалось, что у него есть настоящий предпринимательский талант. Так и работали — постепенно обрастая постоянными заказами и клиентами, расширяя производство. Дед занимался руководством и всеми финансовыми вопросами, а бабушка придумывала новые рецепты, сама закупала лучшие ягоды на рынках и у проверенных поставщиков. Клавдия Алексеевна всегда мечтала, чтобы когда-нибудь внучка пошла по их стопам, и Евгения полностью оправдала её ожидания. После школы девушка без колебаний поступила в химико-технологический колледж, получила нужную специальность и пришла на практику к своим деду и бабушке на фабрику. Да там и осталась, постепенно набираясь знаний и практического опыта, повышая свою квалификацию и всё глубже погружаясь в производственные процессы.
Ей очень нравилась эта работа, она находила в ней какой-то особый смысл. Когда Василий Николаевич неожиданно умер, Клавдия Алексеевна взяла бразды правления в свои руки и довольно успешно руководила компанией, но при этом постепенно готовила внучку на своё место. Правда, Евгения совсем не горела желанием становиться во главе цеха. Куда больше её интересовали новые технологии, разработка оригинальных рецептур, продвижение готовой продукции на рынке. Да и семейная жизнь отнимала у неё слишком много времени и сил, не позволяя полностью посвятить себя руководству бабушкиной компанией. Впрочем, Клавдия Алексеевна не настаивала. Она была ещё достаточно полна сил и отлично справлялась сама, да и грамотных помощников на производстве имелось в достатке.
А теперь Евгения сидела в опустевшей квартире и мучительно думала, что же будет с компанией теперь, когда она лишилась своего сердца, своей души. Конечно, все процессы были уже давно отлажены, работа кипела. Магазины и рестораны требовали всё больше и больше вкуснейших джемов и ароматного варенья, авторских мармеладов и цукатов, которыми славилась их марка «Тётя Нюра». Почему бабушка и дедушка назвали компанию именно так, ни у кого сомнений не возникало. Бабушку Клавдии Алексеевны, от которой она и переняла все свои умения и безграничную любовь к домашним заготовкам, звали Нюрой, но все в деревне, где та жила, называли её просто и душевно — тётя Нюра. И теперь весь этот бизнес, вся эта «Тётя Нюра» тяжёлым грузом обрушилась на хрупкие Женины плечи, совершенно не готовые к такой огромной ноше.
Евгения пробыла в бабушкиной квартире несколько часов, сделала необходимые звонки, а затем, обессиленная, вернулась домой. В новой квартире, куда они недавно переехали, кто-то был. С кухни доносились оживлённые голоса Бориса и ещё какого-то мужчины. Евгения не сразу узнала голос младшего брата своего мужа, Вадима, — человека неприятного, даже мерзкого. Обычно Борис старался не приглашать брата в гости, потому что Вадим всякий раз норовил или что-нибудь прихватить с собой на память, или выпросить денег в долг, который, конечно же, никогда не отдавал.
Судя по громким голосам, мужчины даже не услышали, как она вернулась. Евгения, совершенно не желавшая сейчас видеть своего деверя, да и мужа тоже, тихонько разулась в прихожей и на цыпочках проскользнула в спальню. Ей хотелось побыть одной, поплакать, никого не видя и не слыша. Разговор с агентом из похоронного бюро, который она только что закончила по телефону, ещё сильнее расстроил её. Тот человек говорил о её бабушке, о Клавдии Алексеевне, как о каком-то товаре. Гроб, венки, одежда для усопшей, транспортные услуги — всё это выглядело как какой-то мрачный поход в универсам, где продавцу не было совершенно никакого дела до чужого горя, хотя он и старательно пытался изобразить участие на своём холёном, ухоженном лице. Деньги. Только одно интересовало этих дельцов от смерти.
Евгения легла на кровать и прикрыла глаза, стараясь вызвать в памяти самые светлые моменты, проведённые с Клавдией Алексеевной. Воспоминания уносили её в далёкое и беззаботное детство, к накрытому столу, на котором дымились пышные оладьи и благоухало ароматное варенье в хрустальной вазочке. И вдруг сквозь эту сладкую дрёму её сознание пронзил громкий голос Бориса, доносившийся с кухни:
— Да, конечно, разведусь! Только надо немного подождать, понимаешь? Её бабка померла, а значит, Женьке теперь светит приличное наследство. Ты хоть представляешь, какие у «Тёти Нюры» активы? Это тебе не пара банок варенья, это серьёзный бизнес. Светка подождёт, она у меня терпеливая. Я ей с деньжатами куда больше понравлюсь, чем так, без гроша за душой. Пока что она о правах официальной любовницы не особо страдает, но ничего, потерпит немного. Когда на кону такое богатство, можно и повременить с разводом.
— И чего? Много денег твоей жёнушке перепадёт? — мерзко, с явной завистью проворковал Вадим.
— Немало, уж поверь мне. Я, конечно, знал, что Женьке рано или поздно всё это достанется, но чтобы так быстро? Считай, старухе не так много лет было, даже семидесяти не стукнуло. Ещё жить бы да жить, но судьба, видимо, меня любит больше, чем её. Сейчас эта дура получит наследство, я её обработаю как следует, а потом оставлю с разбитым корытом. Она же верит всему, что я говорю, как последняя дурочка. Иногда сам поражаюсь, как женился на такой идиотке. Но красивая — это да, тут не поспоришь. А теперь ещё и богатая. Так что даже хорошо, что у Жени мозгов нет. Погорюю для вида, поплачу на людях, чтобы никто не сомневался. Со Светкой на время порву, чтобы бдительность у жёнушки усыпить. Поиграю в примерного, любящего мужа, который переживает утрату вместе с женой. В общем, она поверит, как всегда.
— И что дальше? Это же наследство, — хрюкнул Вадим. — Тебе-то с него точно ничего не светит. При разводе наследство, между прочим, совместно нажитым имуществом не считается.
— Да и плевать, — гоготнул Борис, даже не пытаясь скрыть своего цинизма. — Я Женьку так обработаю, что она сама решит продать этот бизнес. Она всё равно управлять не умеет, никогда этим не интересовалась. Пусть продаст, а сама дальше работает технологом, ей же много не надо. А я ей уговорю открыть новый бизнес, но уже на меня оформленный.
— И чем ты собрался заниматься? Ты же только ремонты и можешь делать, больше ничего не умеешь.
— А я намекну ей, что стоит заняться строительством частных домов. Коттеджей там, модульных конструкций. Сейчас это модно и якобы прибыльно.
— Ох, и ты такой же осёл, как она, если в это веришь, — усмехнулся Вадим. — Кто же сейчас в это лезет? Все ниши уже давно заняты, конкуренция бешеная.
— Да нафиг мне эта фирма, — отмахнулся Борис. — Мне главное, чтобы она продала «Тётю Нюру». А как деньги получит на счёт, я быстренько их в свой оборот пущу. Поверь, уговаривать Женьку — плёвое дело. Она мне поверит, как всегда. К тому же я уж найду способ переписать деньги себе. Да хоть на общий семейный счёт выведу, а потом сниму.
— Думаешь, суд не станет разбираться, откуда они пришли, если что?
— Станет, конечно. Но я всё равно обхитрю эту глупую курицу. Знаю я одного адвоката, который такими делишками занимается. У него и судья свой есть, проверенный. Главное — продать «Тётю Нюру», остальное уже формальности и дело техники.
— Ладно, тебе виднее, — хмыкнул Вадим, явно не до конца убеждённый, но и не желая спорить. — Но ты уверен, что Женя пойдёт на это? Всё же компания её бабушки для неё много значит, не какая-нибудь безделушка.
— Ой, не глупи, она же меня любит. Другая бы уже давно просекла, что у меня любовница. А я уже четыре года изменяю — хоть бы хны. Верит, что я на самом деле на работе ночую, а не у Светки. Такую дуру ещё поискать. Даже жалко будет с такой разводиться.
— Так может, и не разводиться? Вей из неё верёвки, пока деньги не иссякнут.
— Ей же и хата бабкина теперь перепадёт, между прочим.
— Ну, квартиру она точно не продаст. Там такие хоромы, рука не поднимется. Но можно туда перебраться из моей халупы, я не против пожить по-человечески.
— В общем, надо будет всё обмозговать как следует. Ладно, пошли, а то мы уже опаздываем.
— Ага.
Громко хлопнула входная дверь. Евгения, не шевелясь и даже почти не дыша, продолжала лежать на кровати, переваривая всё то, что только что услышала. Она не верила своим ушам, хотя разум подсказывал, что всё это — чистая правда. Нет, она, конечно, уже давно догадывалась, что Борис — подлый и низкий человек. Собственно, как раз года четыре назад она впервые узнала о его измене, но всё это время надеялась, что он просто оступился, что это была случайность и он исправится. Дура. Одним словом, дура. Но вот то, что этот негодяй позарился на святое, на компанию её бабушки, на дело всей её жизни, в Жениной голове совершенно не укладывалось.
— Вот же козёл! — почему-то злым, нервным шёпотом засмеялась она, чувствуя, как внутри всё кипит от ярости. — Нет, я так этого не оставлю. Разводиться, значит, собрался. Обчистить меня, а потом выбросить на помойку, как ненужную вещь. Эх, Борис, не за того ты меня принимаешь. Да, я сама виновата, что вела себя все эти восемь лет как послушная овечка, которую можно стричь без зазрения совести. Но я — внучка Клавдии Алексеевны Шпагиной, самого лучшего человека на свете, и я точно не позволю топтаться на её памяти. Развода хочешь? Что ж, без проблем. Только я сама подам на развод, и сделаю это раньше, чем ты успеешь очухаться.
Евгения резко вскочила с кровати и схватила свой ноутбук, стоявший на письменном столе. Она уже вбивала пароль от личного кабинета на портале госуслуг, чтобы прямо сейчас, не откладывая, подать электронное заявление, но вдруг замерла, как вкопанная. Странная, острая мысль вдруг полоснула её сознание.
— Нет уж, милый, — она прищурилась, и на её лице появилось выражение чрезвычайной, почти хищной удовлетворённости. — Не дам я тебе уйти так просто, как ты рассчитываешь. Столько лет грела змею на своей груди, чтобы просто отпустить её с миром? Нет, нет и ещё раз нет. Будем играть по моим правилам. Хочешь больших денег? Смотри, как бы тебе не захлебнуться от собственной жадности.
План был прост: собрать вещи, переехать в бабушкину квартиру и ждать развода. Но душа требовала какой-то справедливости. Все эти годы обид, унижений и пролитых в подушку слёз вдруг всколыхнулись в памяти, требуя выхода. Евгения будто прозрела, словно с её глаз упала пелена, и она осознала, что всё это время оправдывала своего никчёмного мужа, терпела его издёвки, его ночёвки на стороне, его наглое враньё. Терпела и ждала, что однажды к ней вернётся тот самый человек, которого она когда-то полюбила, за которого с такой надеждой выходила замуж. Но тот человек, если он вообще когда-то существовал, а не был просто плодом её воображения и иллюзией, исчез навсегда. И не было больше никакого смысла пытаться реанимировать то, во что уже давно превратился брак Трофимовых.
Конечно, ей ещё предстояло как-то вытерпеть долгих полгода, необходимых для официального вступления в наследство. И в эти полгода Борис, как он только что откровенно рассказывал своему брату, собирался быть примерным и заботливым мужем, чтобы окончательно усыпить её бдительность и подготовить почву для своей аферы. Что ж, она была готова подождать. Месть — это блюдо, которое подают холодным, а значит, чем дольше выдержка, тем изысканнее вкус победы.
Когда Борис вернулся этим же вечером, но уже с огромной охапкой алых роз, Евгения только усмехнулась про себя. Про себя, конечно — нельзя было ни в коем случае показывать, что ей известны его истинные намерения.
— Это ещё что? — как можно более равнодушно спросила она, принимая цветы.
— Розы, как ты любишь, — Борис расплылся в сладкой, приторной улыбке. — Ты когда вернулась? А то с самого утра убежала, даже не попрощалась. Я волновался.
— Да так, где-то полчаса назад, — Евгения сделала вид, что с удовольствием вдыхает аромат цветов. — Сама же понимаешь, столько хлопот — похороны, все эти формальности... Вот я и подумала, что стоит тебя хоть как-то поддержать.
— Спасибо, — сухо повторила она, не зная, что ещё сказать.
— Знаю, бабушка была очень дорога тебе, и эти цветы, конечно, её не заменят, но, Женя... мне правда очень жаль. Я соболезную.
— Спасибо, — снова повторила Евгения, чувствуя, как от её наигранной благодарности её саму тошнит.
— Слушай, я только хотел сказать, что мы должны быть вместе, особенно в такой тяжёлой ситуации. Ты всегда можешь рассчитывать на мою поддержку, что бы ни случилось. Я тебя ни за что не брошу.
— Ты хотел о чём-то поговорить сегодня утром, когда вернулся? — вдруг вспомнила женщина, внимательно глядя на мужа.
— А, да, — Борис на мгновение покраснел, но тут же нашёлся, быстро взяв себя в руки. — В общем, вот какое дело... Мы с тобой в последнее время как-то не особо ладим, сам знаешь. Я часто задерживаюсь на работе, на звонки не отвечаю, отмалчиваюсь. Да и дома мы почти не разговариваем, только ругаемся. Сегодня утром, когда я возвращался домой, я вдруг будто прозрел, понял, что наш брак трещит по швам и рушится. И я захотел любой ценой это исправить, пока не поздно.
Продолжение :