Солнечное утро мягко и ненавязчиво разливалось по кухне, наполняя каждый уголок приятным золотистым светом. Маленькая Женя, которую все домашние по-доброму звали Женей, устроилась за большим деревянным столом, покрытым вышитой скатертью, и чувствовала себя в полной безопасности. В доме у бабушки всегда витал аромат свежей выпечки и лесных ягод, и этот запах с детства создавал у неё ощущение, что весь мир где-то далеко, а здесь — её надёжная крепость.
— Можно мне ещё? — спросила Женя, уже ухватив с тарелки очередной блин и потянувшись ложкой к большой вазочке, где алело яркое, невероятно ароматное малиновое варенье.
— Кушай, моя хорошая, кушай, — тепло улыбнулась Клавдия Алексеевна, с нескрываемой нежностью глядя на внучку. — Только поаккуратнее, а то всю скатерть мне перепачкаешь. Дома-то тебя так вкусно не кормят, верно? Антонина ведь совсем тебя не балует.
— Мама говорит, что много сладкого вредно для здоровья, — Женя смешно сморщила носик, но варенья на блин положила щедро, не жалея.
— Правильно говорит, спору нет, — усмехнулась бабушка в ответ. — Только вот понятие «много» у каждого своё. Совсем ребёнка сладостей лишать, как твоя мама делает, — это, по-моему, тоже неправильно.
— Когда я вырасту, — заявила Женя с набитым ртом, — я буду есть ровно столько варенья, сколько захочу, и никто мне не запретит.
— Боюсь, моя дорогая, когда ты вырастешь, тебе будет не до варенья, — рассмеялась Клавдия Алексеевна. — Со временем сладкое воспринимается совсем иначе. Дети его обожают, готовы питаться только им, а как повзрослеют — начинают за фигурой следить, как твоя мама, калории считать, в каждом продукте пользу выискивать. Так что ешь, пока хочется. У меня твоего любимого варенья — полные запасы, всем хватит.
— Бабуля, оно у тебя невероятно вкусное, — Женя улыбнулась, перемазав весь рот в сладком сиропе. — Особенно земляничное, но и малиновое тоже очень ничего. А ещё я люблю из абрикосов и яблочек. Никто больше так не умеет, как ты.
— Знаю, деточка, — Клавдия Алексеевна ласково погладила внучку по кудрявой голове. — Не ты одна его так любишь. Просто я знаю один секрет, который перешёл ко мне от моей бабушки. И когда я поняла, что ничего вкуснее бабушкиного варенья на свете просто не существует, я решила: «А почему бы не поделиться этой сладкой радостью с другими людьми?»
— А ты расскажешь мне свой секрет? — Женя замерла в ожидании, даже дышать перестала.
— Расскажу, милая, обязательно расскажу, — пообещала Клавдия Алексеевна. — Вот подрастёшь чуть-чуть и будешь уже своим деткам варенье варить, тогда и узнаешь. Сейчас ты всё равно ничего не запомнишь, только запутаешься. А может быть, однажды ты, как и мы с дедушкой, пойдёшь работать в наш цех, станешь свои рецепты придумывать, чтобы из-под твоих рук выходило настоящее сладкое чудо в каждой баночке.
— В магазинных баночках совсем не такое варенье, как у тебя, бабуля. Я пробовала.
— Это твоя мама просто в знак протеста нашу с дедом продукцию не покупает. Вредничает, как обычно. Уж такая она у меня — своенравная. Да и зачем ей покупать, если она может в любой момент ко мне прийти и попросить? Но разве ж она попросит... Ей всё не так: то сахара много, то привкус не тот. Иногда я даже думаю, что мою родную дочь подменили ещё в роддоме. Всё ей не так, всё не то. Но как посмотрю на тебя, так сразу понимаю: мои гены через поколение передались. И носик у тебя мой, и волосики, и варенье ты любишь так же, как я в детстве. Антонина в маленькой вообще ягоды не особо жаловала. Другие дети ели с аппетитом, только собирать не спешили, а она наоборот. Твоя мама — очень трудолюбивая, но своенравная. Так уж судьба распорядилась. Дочка у меня всё равно хорошая, даже если часто пытается спрятать это под маской своего вредного характера.
— Мама злая, — вздохнула Женя, опустив взгляд.
— Не злая она, а несчастная, — Клавдия Алексеевна посмотрела в окно, за которым громко заливались птицы, а по земле стелился лёгкий туман, предвещая жаркий летний день. — Но ты такой не станешь, Женечка. Счастье — штука рукотворная. Если рук не опускать, всегда идти с гордо поднятой головой, ничего и никого не бояться, оно обязательно тебя заметит и в лоб поцелует.
— А почему маму оно не поцеловало? — спросила девочка, доедая остатки блина.
— Когда лицо отворачиваешь, разве оно сможет это сделать? — Клавдия Алексеевна хитро прищурилась.
— Когда папа к маме подходит, она не отворачивается, — Женя задумалась, вспоминая, — только потом всегда ругается, кричит, говорит, что он колючий и вином пахнет. И тогда папа идёт спать на диван в большой комнате. А мама потом плачет, когда думает, что её никто не видит.
— Не мне судить, милая, но твоя мама отвернулась от счастья в тот самый день, когда твоему отцу сказала «да». Я ведь предупреждала её, что Семён — не тот, кто ей нужен. Но разве она послушала? Вскружил он ей голову, а потом своё истинное лицо и показал. Кто виноват, что мужик пьёт? Вино не одну жизнь сгубило. А Семён мало того что сам себя со свету сживает, так ещё и вам с матерью жизнь портит. Бежала бы Антонина от него. Мы с отцом всегда бы приютили, плюнула бы на этого гада, с работы бы ушла. Нам, между прочим, технолог срочно нужен, а у твоей мамы и образование подходящее, и трудолюбивая она. Но нет — гордость мешает на родную мать работать, всё сама хочет. Держится за твоего папеньку неродивого, как за спасительную соломинку. Только его самого спасать уже давно пора, а он всё на дно тянет. Что не день — пьянка, начал уже из дома всё подряд тащить. Хорошо хоть руку не поднимает. Но разве дело — ребёнку каждый день видеть отца в таком состоянии? Вот так, Антонина, бедная твоя мама... любит. Да как можно любить такого?
— Я папу люблю, — робко пискнула Женя. — Он добрый.
— Ладно, милая, не слушай ты меня, старую, — спохватилась Клавдия Алексеевна, понимая, что при ребёнке не стоит так откровенно ругать его родителей. Но в её взгляде всё равно читалась горечь, страх за будущее дочери и внучки. — Добрый, конечно, и вообще-то Семён неплохой человек. Только вот не видит, куда его жизнь несётся. Поводья отпустил. Давай лучше ты ещё блинчик съешь, милая, и беги собираться. А то пора уже в школу.
— Опять в школу? — Женя недовольно протянула, сползая со стула. — Не хочу учиться...
— Надо, моя хорошая, — Клавдия Алексеевна поворошила светлые кудряшки внучки. — Голову нужно знаниями наполнять, а себя к труду приучать. Вот подрастёшь — наша фабрика джемов тебе и достанется. Сядешь в кресло директора, будешь сама решать, какие продукты выпускать.
— А вы с дедой? — девочка замерла, в глазах мелькнула тревога. — Я одна не хочу...
— Мы к тому времени уже старенькими станем, — засмеялась бабушка. — Смену себе лучше заранее готовить. Антонина явно желанием не горит, а вот из тебя, я уверена, толк выйдет. Душа у тебя — в точности как моя. Ну всё, беги руки мыть.
Женя выскочила с кухни, повернула за угол и вдруг услышала где-то далеко-далеко до боли знакомую мелодию. Она никак не могла понять, откуда она доносится, а потом всё разом пропало...
Взрослая Евгения открыла глаза. Взгляд тут же уткнулся в огромную монстру, стоящую в углу спальни. На резных листьях комнатного растения скакали весёлые солнечные зайчики, радостно оповещая о наступлении нового жаркого дня. На тумбочке надрывался телефон. Невидимый оркестр всё играл и играл свою партию, призывая ответить тому, кто так настойчиво хотел услышать Женин голос в столь ранний час.
Она повернулась на другой бок и поняла, что половина кровати, на которой обычно спал её муж Борис, осталась совершенно нетронутой. Взбитая подушка, одеяло лежало ровным слоем, даже не смятое.
«Опять дома не ночевал, — с недовольством подумала Евгения. — И сколько это будет продолжаться? Сейчас снова начнёт придумывать очередные отговорки. Тут уже и самая последняя дура не поверит в его сказки. Ходит к своей любовнице как домой, даже не стесняется. Наверное, это он сейчас звонит. Будет петь, что вчера допоздна задержался на объекте, что привезли материалы, а разгружать некому, что с мужиками потом выпили и решили заночевать там же, чтобы не гонять туда-сюда. Обманщик. Подлый обманщик. И ведь о разводе даже не заикается. Всё думает, что я в святом неведении пребываю. Конечно, ему удобно. Тут ему и поесть приготовят, и одежду постирают, погладят, и всё прочее. А сама-то я почему всё это терплю? Прямо как моя мама. Только отец не пил, как этот... И она терпела, потому что любила. И к чему это привело? У него — инфаркт, у неё — инсульт, и нет у меня больше родителей. Бабушка мне говорила, что с Борисом лучше не связывать судьбу. Прямо как маме говорила. И была права, как всегда. Но, видимо, мы с мамой такие глупые — не слушали бабушку, вот и расплачиваемся теперь».
— Нет, не буду отвечать, пусть себе звонит, — вслух сказала она.
Евгения лежала, глядя на пляшущих по комнате солнечных зайчиков, а телефон всё звонил и звонил, не думая останавливаться. Это было совсем не похоже на Бориса. Обычно он делал один короткий виноватый звонок, а потом отправлял какое-нибудь нелепое сообщение в духе: «Котик, виноват, уже мчу домой, везу букет самых лучших роз для самой лучшей женщины в мире». Конечно, никаким букетом там и не пахло, зато от него всегда пахло чужими, тяжёлыми женскими духами. Евгения понимала, что так жить больше невозможно, но никак не могла решиться на радикальные меры. Само слово «развод» вызывало у неё дрожь и панику.
«А что же люди скажут? Что подумают?» — промелькнула привычная, ноющая мысль.
— Да какая, в сущности, разница, что они подумают? — вдруг разозлилась Евгения, продолжая игнорировать телефон. — Моя мама тоже всю жизнь боялась чужого мнения. Какое мне дело до чужих сплетен? Да и что они скажут? Что Евгения Трофимова наконец прогнала своего никчёмного мужа, что глаза наконец открыла? Да тут все вокруг уже давно знают, что он гуляет, что он меня в грош не ставит, что дома не ночует — и меня это, видите ли, ничуть не смущает. Зато то, что будут шептаться о разводе, — это другое дело. Непорядочное. Стыдное. Такое же, как и то, что все шушукаются, почему у нас за восемь лет брака так и не появилось детей. А кто виноват? Кто, спрашивается? Если Борис не может, то что я тут могу поделать? Мы уже столько больничных кабинетов обошли... Да и слава богу, что нет детей. Куда хуже было бы, если бы сейчас в соседней комнате спал маленький ребёнок, а его папочка в это время был бы в очередном загуле. Отличный пример счастливой семьи для подрастающего поколения. Да пошли они все. Вот уйду от мужа, найду себе какого-нибудь любовника, рожу для себя ребёнка и заживу долго и счастливо. А этот... да кто там названивает? Если это Борис, то я ему прямо сейчас скажу всё, что думаю, и потребую развода. Алло? — выкрикнула она в трубку, даже не взглянув на определитель номера.
— Женечка... — раздались в трубке чьи-то глухие, сдавленные рыдания. Это был совершенно точно не Борис. Да и номер на экране высветился какой-то незнакомый.
— Да, это я. Что случилось?
— Женечка, милая, это тётя Зина звонит. Валентин... то есть ваша соседка по даче.
— Тётя Зина? — медленно, уже чувствуя недоброе по тону собеседницы, переспросила Евгения.
— С бабушкой твоей... беда. Инсульт. Господи, Женечка, Клавдии нашей больше нет... — старушка выдохнула эти страшные сухие слова и снова разрыдалась.
— Как это — нет? — Евгения побледнела, чувствуя, как всё тело начинает мелко и противно трястись.
— Ночью врачи сказали. Я утром пришла к ней, звоню, звоню — молчит. Через полчаса снова пришла, стучу — не открывает. А мы ведь договорились, что я с утра за рассадой приду. Я за ключами сходила, за запасными. Она у меня их хранила всегда... А там... Господи, что там было...
— Я сейчас приеду, — перебила её Евгения, голос прозвучал чужим и каким-то безжизненным.
— Её уже увезли, — продолжала плакать тётя Зина. — Тебе теперь самой надо о похоронах договариваться.
— Конечно. Я всё сделаю. Я приеду. Ждите меня, — сказала она и положила трубку.
Как во сне, Евгения встала с кровати и на ватных ногах побрела к шкафу, чтобы одеться. Мысли в голове роились злыми, разъярёнными осами, жалили безжалостно.
«Бабушка... — женщина изо всех сил старалась сдержать подступающие слёзы. — Бабушка моя любимая... Боже, ну как же так? И этот утренний сон... Ты будто попрощаться приходила... Сначала дедушка, потом мама с папой, а теперь и ты... Все вы меня оставили. А ведь мы с тобой только собирались на дачу поехать, травы пособирать... Что же мне теперь делать?»
В прихожей громко загремел замок. Кто-то возился с ключами. Видимо, вернулся её благоверный.
— Я дома, — раздался бодрый голос Бориса.
— Да катись ты... — всхлипнула она, натягивая на ходу джинсы.
Она выскочила из спальни растрёпанная, злая, бледная и чуть не сбила мужа с ног в узком коридоре. Борис выглядел помятым, но при этом жутко довольным, хотя и пытался изобразить на лице притворно-виноватую гримасу.
— Женечка, нам нужно серьёзно поговорить, — он вскинул голову и попытался заглянуть ей в глаза.
— Потом, — прошипела жена, отталкивая его с дороги. — Не до тебя сейчас. Отойди, я очень тороплюсь.
— Куда это? В восемь утра в субботу? Ты что, плакала? — заметил её красные распухшие глаза Борис. — Послушай, я всё могу объяснить...
— Да при чём здесь ты?! — закричала Евгения, чувствуя, как голос срывается на истерику. — Бабушка умерла! — Она натянула кроссовки, даже не развязав шнурки.
— Как? — муж замер на месте, не в силах осознать услышанное. — Когда?
— Ночью. Всё. Мне пора.
Она грубо толкнула остолбеневшего Бориса плечом, не дав ему прийти в себя, и вышла из квартиры, громко хлопнув дверью.
Продолжение: