Рассказ.Глава 2.
Утро выдалось серое, с низким, будто ватным небом, которое набрякло влагой, но никак не могло пролиться дождём.
Трава в поле отяжелела от росы, и каждый шаг по ней отдавался глухим, мокрым шорохом. Река за огородами стояла неподвижно, как зеркало в забытой комнате, и только изредка по её гладкой поверхности пробегала рябь — то ли рыба плеснула, то ли ветерок, набравшись смелости, тронул воду кончиками невидимых пальцев.
Юлия проснулась затемно — привычка, вбитая годами деревенской жизни, когда вставать надо раньше петухов, чтобы успеть управиться с коровой, с курами, с огородом, да ещё до поля добежать.
Но сегодня она не стала сразу выходить во двор. Лежала на своей узкой железной кровати, поджав колени к животу, и слушала, как дышат во сне дети.
Дарья и Федька спали на широкой лавке, застеленной тулупом, прижавшись друг к другу, как два котёнка, которых выбросили на мороз и чудом подобрали. Федька, маленький, беспокойный, что-то бормотал во сне — не слова, а бессвязные, жалобные звуки, от которых у Юлии сжималось сердце.
Дарья лежала с открытыми глазами — нет, она спала, но спала странно: веки её были чуть приподняты, и в щёлочку виднелись белки, неподвижные, как у куклы. Дети, много видевшие смерти, часто спят так — вполглаза, готовые в любую секунду вскочить и бежать.
Юлия тихо встала, натянула на босые ноги шерстяные чулки, пошуршала юбкой.
Подошла к окну, отодвинула занавеску — простую ситцевую, с выцветшими васильками. Двор был пуст. Телега Кузьмы стояла у сарая, лошадь, понурив голову, дремала, привязанная к колоде.
Самого Кузьмы не было видно — ушёл, наверное, к реке умыться или просто бродит где-нибудь, потому что такие люди, как он, не могут долго сидеть на одном месте.
Война выжгла из них покой.
За забором, на дороге, послышались шаги. Тяжёлые, уверенные, с характерным поскрипыванием кирзовых сапог. Юлия узнала эту походку сразу — так ходила только Пелагея.
Никто другой в деревне не умел так властно отбивать шаг, словно земля под ней должна была сама расступаться и замирать.
Юлия быстро оглянулась на детей — спят.
Поправила платок, провела ладонями по лицу, чтобы согнать остатки сна, и вышла на крыльцо.
Пелагея уже стояла у калитки, подперев рукой крутой бок.
На ней была старая, выцветшая гимнастёрка, перетянутая в поясе солдатским ремнём, и широкая юбка до пят.
Лицо её, изрезанное мелкими морщинами, как пересохшая земля, было непроницаемо. Только глаза — маленькие, колючие, цвета болотной тины — так и впились в Юлию, ощупали её с головы до ног.
— Здорово, — бросила Пелагея вместо приветствия.
Голос у неё был низкий, прокуренный, — говорили, что в молодости она бабкой-повитухой помогала, а потом, после войны, голос сорвала, крича на поле.
— Здравствуйте, Пелагея Ивановна, — ответила Юлия, стараясь, чтобы голос звучал ровно.
Бригадирша молчала несколько долгих мгновений. Потом спросила, кивнув в сторону сарая:
— Это чья же телега? Не здешняя вроде.
— Проезжий человек, — сказала Юлия.
— Заночевал. Устал с дороги.
— Проезжий, говоришь. — Пелагея шагнула во двор, и Юлия не посмела её остановить.
— А вон и детишки откуда-то взялись.
Вчера у тебя их не было. Я заметила.
Юлия стиснула зубы. Промолчать бы, да где там — Пелагея была из тех людей, которые видят всё, даже то, чего не показывают.
В деревне про неё говорили: «Пелагея спит с открытыми глазами, а проснётся — всю подноготную выведает».
— Детей я оставила у себя, — твёрдо сказала Юлия. — Сироты они. Мать у них померла, отец работу ищет.
Погостят у меня день-другой.
Пелагея поджала губы.
Прошла мимо Юлии к крыльцу, заглянула в сени, потом — в горницу, через приоткрытую дверь. Юлия не препятствовала: прятать было нечего и незачем. Только сердце у неё колотилось где-то в горле, как птица в силке.
Вернувшись, Пелагея спросила:
— А председатель знает? А сельсовет? Ты думаешь, можно просто так людей брать, никого не спросясь?
У нас план по трудодням, а ты тут приют устроила.
— Детей не на работу берут, — тихо, но внятно сказала Юлия. — Они есть хотят. И спать. А больше им ничего не надо.
— Ох, Юлька, Юлька, — Пелагея покачала головой, и в этом покачивании было что-то не то чтобы злое, а скорее усталое, обречённое.
— Добрая ты слишком. Доброта нынче не в цене.
Ты думаешь, этот мужик — откуда он?
Может, он дезертир? А может, вор?
— Не похож он на вора, — сказала Юлия.
— А кто ж на вора похож? — фыркнула Пелагея. — Все они смирными прикидываются, пока не проверят, где что лежит.
В этот момент дверь из горницы отворилась, и на пороге появилась Дарья. Девочка стояла босиком, в одной длинной рубахе, волосы её после ночи чуть распутались, но всё равно висели жёсткими, спутанными прядями.
Она смотрела на Пелагею без страха — спокойно и прямо, как смотрят только люди, которые уже видели самое страшное и больше ничего не боятся.
— Мы не воры, — сказала Дарья. Голос у неё был всё такой же низкий, даже чуть хрипловатый со сна.
— Мамка у нас померла от тифа. В Заречье. Там все померли, кто остался — разбежались.
Отец нас вёз к тётке, а тётки тоже нет — убили.
Пелагея медленно, очень медленно повернулась к девочке.
Глаза её — колючие, болотные — вдруг изменились.
В них не появилось жалости — Пелагея не умела жалеть, или разучилась. Но что-то дрогнуло, качнулось на самом дне, как тёмная рыба в омуте.
— Заречье, — повторила она глухо. — Это ж за лесом, верст сорок. Там и правда тиф косил. Прошлым летом.
— Нынешней весной, — поправила Дарья. — Мамка в апреле умерла. Я всё помню.
И тут, к удивлению Юлии, Пелагея вдруг повернулась и быстро пошла к калитке. Уже взялась за щеколду, уже переступила порог — и остановилась.
Не оборачиваясь, сказала:
— Косить сегодня выйдете?
С утра управимся. А потом… — Она помолчала, словно выплёвывая слова, которые застревали в горле.
— Потом приду. У меня старые Федькины штаны остались, с того года, как его забрали…
Штаны целые, малышу сгодятся, можно перешить.
И девчонке платье какое-нибудь найду.
И ушла. Тяжело, мерно, не оглядываясь. Только кирзачи скрипнули на дороге — и стихло.
Юлия стояла на крыльце, не веря своим ушам. Дарья подошла к ней, тронула за руку.
— Тётя, — спросила девочка тихо. — Она всегда злая?
Юлия посмотрела вслед Пелагее.
Та уже скрылась за поворотом, ушла в сторону своего дома, что стоял на отшибе, у самого леса.
Про неё в деревне говорили разное: что мужа её, Фёдора, убили на войне в сорок первом, а трое детей померли от скарлатины ещё до войны — в один год, всех троих похоронила.
Осталась одна. И с тех пор ожесточилась, замкнулась, ни к кому близко не подпускала.
Работа — вот и вся её жизнь.
— Нет, — сказала Юлия, подумав. — Не злая. Просто… больная. Душа у неё болит, только она эту боль прячет.
Солнце наконец пробилось сквозь серые облака — сначала тонким, робким лучом, который скользнул по мокрой траве и заиграл в каплях росы, как в бисерной россыпи. Потом облака раздвинулись шире, и на землю упал тёплый, золотистый свет, осветив и старую липу у колодца, и покосившийся плетень, и маленькую фигурку Федьки, который высунул нос из дверей и щурился, как совёнок, не привыкший к дневному свету.
— Дарья, — позвала Юлия. — Иди разбуди отца. Скажи, что завтрак готов. А я пока блинков напеку, с молоком.
— У нас отец не ест по утрам, — сказала Дарья. — Привык на войне. Там не до завтраков было.
— А тут мир, — ответила Юлия и улыбнулась той своей тихой, светлой улыбкой.
— В миру завтракать положено.
С крыши, согреваясь под солнцем, сорвалась первая капель — то ли остатки росы, то ли утренний туман решил, наконец, вернуться на землю. И в этой капели, в запахе мокрой листвы и разогретой земли, в детском смехе Федьки, который внезапно увидел в луже своё отражение и испугался, в молчаливом возвращении Кузьмы со стороны реки — во всём этом чувствовалась та самая, негромкая, но надёжная сила, которая держит мир на своих плечах, даже когда кажется, что он вот-вот рассыплется.
Ксения прибежала спустя четверть часа — растрёпанная, запыхавшаяся, с узлом в руках.
— Я тут, — выпалила она с порога. — Нашла. Детское. Федьке — рубаху, Дарье — сарафан, почти новый. И бутыль молока принесла, своя корова дала.
Что Пелагея? Была уже?
— Была, — ответила Юлия, переворачивая блины на сковороде. — Сказала, придёт вечером. Штаны принесёт.
Ксения вытаращила глаза.
— Пелагея? Штаны? Да ты что, смеёшься?
— Нисколько, — сказала Юлия. — Дарья ей про тиф сказала, про Заречье. И она… смягчилась.
— Чудеса, — выдохнула Ксения, опускаясь на лавку. И добавила, помолчав: — Война, она всех перепахала. Кого в одну сторону, кого в другую.
А за окном уже вовсю разгорался день. Солнце стояло высоко, и только на востоке, у самого горизонта, ещё маячила тёмно-синяя полоска — память об утренних тучах. Но она таяла на глазах, уступая место ясной, безмятежной синеве, какая бывает только в середине лета, когда кажется, что этой благодати не будет конца.
Дети ели блины — сначала робко, по кусочку, потом всё быстрее, жадно, забывая прожевать.
Федька вымазался в сметане до самых ушей, и Ксения, чертыхаясь, оттирала его подолом своего передника.
Кузьма сидел на крыльце, курил, смотрел в поле и молчал. Но спина его, согнутая, напряжённая, начала понемногу выпрямляться, как у человека, который наконец позволил себе хотя бы минуту не ждать удара.
Юлия стояла у печи, глядя на всех — на детей, на Ксению, на Кузьму — и чувствовала, как внутри неё разливается что-то тёплое, тягучее, похожее на только что испечённый хлеб.
Это не было счастьем. Счастье — слишком громкое слово для женщины, похоронившей мужа и не знающей, что её ждёт завтра.
Это было другое — тихое, стойкое, упрямое чувство, которое живёт в корнях, в печной заслонке, в мятном чае, заваренном на ночь. Оно называется «надо». Надо кормить, надо обогреть, надо выжить. И, главное, — надо быть человеком.
За лесом, невидимая отсюда, собиралась всё та же гроза — она набухала, наливалась тёмной силой, но пока не смела тронуться с места. Может, ждала своего часа. А может, боялась спугнуть это хрупкое, недолгое, но такое драгоценное утро, когда чужие люди вдруг стали своими, а злая баба Пелагея пообещала принести штаны.
****
День разгорался по-настоящему.
Солнце поднялось уже довольно высоко, и серая пелена, что с утра затягивала небо, рассеялась окончательно, оставив после себя лишь лёгкие, похожие на взбитые сливки облачка, которые медленно плыли куда-то на север, к лесу. Воздух стал прозрачным и звонким, как хорошо натянутая струна; в нём чувствовалась та особая, июльская наполненность, когда каждый звук слышен за версту: и петушиный крик за околицей, и стук топора где-то у реки, и далёкий, едва уловимый гул трактора — первого в округе, который чадил мазутом на дальнем поле.
Юлия, управившись с завтраком, вышла на крыльцо поправить платок. Двор её был невелик, но ухожен: вдоль забора — кусты смородины, уже отплодоносившие, с пожелтевшими кое-где листьями; под окнами — мальвы, высокие, розовые, с бархатистыми лепестками, которые тянулись к солнцу, как ладони нищих за подаянием.
У сарая Кузьма запрягал лошадь — неторопливо, со знанием дела, поправляя хомут и оглаживая рыжую кобылу по влажной спине.
Лошадь косила на него большим тёмным глазом, но стояла смирно, словно понимала, что этот человек не обидит.
Ксения уже ушла в поле — Пелагея, видно, подняла народ спозаранку. Юлия знала, что сегодня предстоит докашивать тот самый луг, что за оврагом, у самого леса.
Место там было глухое, болотистое, с кочками и мышиными норками — коса то и дело натыкалась на скрытые в траве пни. Но урожай там всегда вызревал богатый — травы стояли по пояс, густые, сочные, с вкраплениями синего клевера и жёлтой пижмы.
Она перевела взгляд на детей.
Федька, уже в чистой рубахе, которую принесла Ксения (рубаха была велика ему втрое, подол волочился по земле), сидел на траве и с упоением разглядывал жука-навозника.
Жук был огромный, чёрный, блестящий на солнце; он полз важно, перебирая мохнатыми лапками, и Федька то и дело пододвигал ему травинку, чтобы проверить, испугается ли.
Дарья мыла посуду — стояла у колодца, окунала чашки в ведро с водой, тёрла их пучком полыни. Делала она это молча, сосредоточенно, совсем как взрослая женщина, у которой нет времени на пустяки.
Только иногда, когда Юлия на неё поглядывала, Дарья поднимала глаза — и в этом взгляде было что-то такое, отчего у Юлии щемило под ложечкой: не детское терпение, не детское понимание того, что жизнь — это труд, и никакой другой правды нет.
— Дарья, — позвала Юлия.
— Побудешь с Федькой? Мне на работу.
Отец ваш в лес поедет, дров нарубит. Вернётся к вечеру.
Вы тут одни, но вы не бойтесь. Дом открыт, еда в печи. Если что — Ксения тётя через забор перелезет, она громкая, не пропадёте.
Дарья кивнула — спокойно, без лишних слов.
Кузьма, услышав про лес, подошёл к Юлии.
Вблизи он выглядел ещё старше, чем вчера: морщины вокруг глаз были глубоки, как трещины на пересохшем дне реки, а в чёрных волосах, которые он носил длинными, подстриженными на военный манер, блестела обильная седина. Остановившись в двух шагах, он сказал негромко:
— Я ненадолго. Дров нарублю — и назад. Лошадь возьму только до опушки, дальше пешком.
Не серчай, что обузу на тебя повесил.
— Какую обузу? — удивилась Юлия искренне. — Дети тихие, не мешают. А что едят — то хлеб у нас свой, свойским горбом выращенный. Не бойся, не объедят.
Кузьма помолчал. Потом вынул из кармана гимнастёрки несколько мятных бумажек — старых, пожелтевших, с портретами, которые уже не ходили в ходу, но видно, что берёг он их долго, как память.
— Возьми, — сказал он, протягивая деньги. — Хоть сколько.
Юлия посмотрела на его руку — крупную, с выпирающими венами. Посмотрела на деньги — жалкие, немногие.
И вдруг её лицо, всегда такое тихое и кроткое, налилось краской — не от стыда, нет, а от какой-то горькой, незнакомой ей обиды.
— Убери, — сказала она твёрдо. — Не надо. Мы не торгуем.
— Я не в торговлю, — начал Кузьма, но Юлия перебила его, развернулась и пошла к калитке, на ходу подхватывая косу, что стояла у плетня.
Она вышла на дорогу и зашагала к полю, не оглядываясь.
Спина у неё была прямая, тонкая, и в этой прямой спине, в том, как она несла косу на плече — легко, почти играючи, — чувствовалась та скрытая, немая гордость, которая не позволяет взять чужое, даже если своё на исходе.
Кузьма остался стоять во дворе, сжимая в кулаке бумажки. Потом сунул их обратно в карман, вздохнул и начал распутывать постромки, чтобы выводить лошадь.
****
Поле, куда пришла Юлия, находилось в низине, за оврагом, поросшим ивняком и ольхой. Когда она спустилась по тропинке вниз, её встретил запах, от которого у любого крестьянина ёкает сердце: запах свежескошенной травы, нагретой солнцем, с примесью дикой мяты и донника. Косцы уже выстроились в шеренгу — человек десять, не больше. Посреди колхоза было туго: мужиков почти не осталось, одни бабы да подростки. Те, кто вернулся с войны, — искалеченные, глухие, безрукие — работали там, где сил хватало: на току, в кузнице, на скотном дворе. В поле же остались женщины. И Пелагея над ними — зоркая, строгая, неумолимая.
— Юлия! — окликнул её голос бригадирши. — Вставай крайней, у леса. Там лисья нора, смотри, чтобы коса не затупилась.
Юлия кивнула, встала в строй. Рядом, метрах в десяти, уже махала косой Ксения. Увидев подругу, она приветственно взмахнула рукой, чуть не выронив инструмент, и тут же получила окрик от Пелагеи:
— Руками не болтай! Работай!
Все засмеялись, но тихо, в кулачки — чтобы бригадирша не слышала. Даже Юлия, несмотря на утреннюю тревогу, улыбнулась краем губ.
И пошли.
Коса за косой, мерно, с тем ритмом, который вырабатывается годами и потом не забывается никогда — как плавать или сидеть в седле. Трава ложилась ровными рядами, пахла острее, когда её срезали, и от этого запаха кружилась голова. Солнце поднималось всё выше, припекало спины, заставляло пот течь по вискам и за ворот. В воздухе стоял гул — шмелиный, сонный, с редкими вкраплениями птичьих трелей.
К полудню сделали привал.
Сели на валки скошенной травы — кто на что, достали из узелков хлеб, лук, варёные яйца, огурцы. Пили воду из фляги, которую принесла дочка скотника — подросток лет четырнадцати, с русыми косами и веснушчатым носом. Пелагея сидела чуть поодаль, на старом пне, и ела отдельно — ни к кому не подсаживалась.
Но сегодня в ней было что-то другое, непривычное. Она то и дело поглядывала в сторону деревни, и лицо её, обычно жёсткое и недовольное, словно бы смягчалось, когда взгляд падал на дорогу, ведущую к её дому.
Ксения, жуя краюху хлеба, толкнула Юлию локтем.
— Видала? — шепнула она. — Наша Пелагея сама не своя. Не случилось ли чего?
— Случилось, — ответила Юлия так же тихо. — Она к вечеру обещала прийти. Штаны для Федьки.
Ксения поперхнулась хлебом, закашлялась.
Несколько женщин обернулись, но Ксения только отмахнулась, дескать, всё в порядке. Вытерев губы тыльной стороной ладони, она уставилась на подругу с таким выражением, будто та только что сообщила ей, что завтра наступит конец света.
— Пелагея — и штаны? — переспросила она шёпотом, делая ударение на каждом слове. — Ты уверена?
— Уверена, — сказала Юлия. — Дарья про тиф сказала, про Заречье. И Пелагея… я видела её глаза.
Она вспомнила что-то своё.
Ксения помрачнела, замолчала.
Она знала историю Пелагеи не хуже других: как у той один за другим померли дети — мал мала меньше, как муж ушёл на фронт и пропал без вести, как осталась она одна, а потом ещё и мать потеряла в блокадном Ленинграде, куда ездила проведать.
После этого Пелагея словно каменная сделалась. Ни слезинки, ни жалобы, только работа, работа, работа — от темна до темна, за себя и за того парня.
— Война, — сказала Ксения глухо. — Она всех наизнанку вывернула. Кого в одну сторону, кого в другую. А Пелагею — внутрь, так, что и не разглядишь теперь, что у неё там, под панцирем.
Юлия не ответила.
Она смотрела на овраг, на ивняк, который серебрился на ветру, и думала о своём: о муже, погибшем под Сталинградом; о том, как приходила похоронка в сером конверте, и как она, Юлия, тогда упала на пол и лежала, свернувшись клубочком, пока Ксения не прибежала и не отпоила её валерьянкой.
Вспоминать об этом было всё ещё больно — больно так, что перехватывало дыхание. Но время, проклятое время, делало своё дело: боль не уходила, но становилась тупее, словно затягивалась толстой, грубой кожицей, под которой ныло, но не прорывалось наружу.
«Все мы вдовы, — подумала Юлия, глядя на женщин, сидящих на траве. — Все. Кто с войной в доме, кто с войной в сердце».
Пелагея подала знак — поднимайся, хватит отдыхать.
Женщины нехотя встали, разобрали косы, поплевали на пальцы — чтобы не скользили, — и снова выстроились в шеренгу.
Трава уже была скошена больше чем наполовину; обнажилась земля — тёмная, жирная, с торчащими пеньками от прошлогоднего сена. Над полем закружились стрижи — низко, почти у самой земли, предвещая перемену погоды. Но до вечера было ещё далеко.
*****
Вернулась Юлия домой, когда солнце уже клонилось к закату и тени вытянулись, как голодные псы.
Федька спал на лавке, подложив под щёку кулачок, и во сне сосал большой палец — хотя ему было уже четыре, а то и пять, и в его возрасте стыдно, но Юлия не стала его одёргивать.
Дарья сидела на крыльце и что-то строгала ножиком — маленькую палочку, похожую на лодочку.
— Ты чего не спишь? — спросила Юлия, ставя косу в сени.
— Жду вас, — ответила Дарья. — Боязно одной.
— А Федька?
— Федька не в счёт. Он маленький.
Юлия вздохнула, села рядом.
Ноги гудели, спина ныла, в них засела тупая, свинцовая тяжесть. Хотелось одного: лечь и не двигаться. Но нужно было топить печь, греть ужин, поить корову, собирать яйца в курятнике. Дел было — невпроворот.
— Ты устала, — сказала Дарья, глядя на неё своим взрослым, всё понимающим взглядом.
— Я помогу.
— Посиди, — ответила Юлия.
— Ты и так много помогала.
— Нет, — Дарья твёрдо покачала головой. — Я могу. Мы с Федькой вдвоём оставались, когда мамка заболела.
Я и готовила, и убирала. Федьку купала в корыте.
Он боялся воды, плакал, а я его держала. Мамка лежала, смотрела и плакала. А потом перестала плакать.
И говорить перестала. А потом…
Она замолчала. Губы у неё задрожали, но она закусила их, сжала в нитку — так, что они побелели.
Юлия обняла девочку. Та сначала напряглась, словно не привыкла к ласке, а потом вдруг обмякла, прижалась всем телом, как котёнок к тёплой печке. И заплакала. Беззвучно, без всхлипов, только крупные слёзы катились по её грязным щекам и падали на Юлиину блузку, оставляя мокрые пятна.
— Тише, тише, — шептала Юлия, гладя Дарью по голове. — Плачь, доченька. Слёзы — они очищают.
Все выплачешь — легче станет.
— А я не хочу, чтобы было легче, — вдруг сказала Дарья сквозь слёзы. — Если станет легче, я мамку забуду.
А я не хочу забывать.
Юлия крепче прижала девочку к себе. В горле у неё стоял ком, такой большой, что дышать было трудно. Но она сдержалась — не заплакала. Надо было быть сильной. Ради Дарьи. Ради Федьки. Ради того, чтобы эта маленькая, костлявая девочка с серыми, прозрачными глазами не утратила последнюю веру в то, что есть на свете место, где можно не бояться.
— Ты не забудешь, — сказала Юлия твёрдо. — Никогда. Мамка всегда с тобой. Здесь, — она коснулась ладонью груди девочки, — и здесь, — ладонь легла на лоб. — А лёгкость — это не забыть. Это значит, что боль уходит, а память остаётся. Как вода в реке: уходит одна, приходит другая, а река всё та же.
Дарья подняла на неё заплаканное лицо, всхлипнула последний раз и вытерла щёки рукавом.
— Ты как мамка, — сказала она тихо. — Тоже умные слова говоришь. И пахнешь так же — хлебом и травой.
Юлия улыбнулась — той своей, тихой, тёплой улыбкой, от которой у Ксении всегда щемило сердце.
— Пойдём, — сказала она. — Печь растопим, корову подоим. А вечером, может, Пелагея придёт.
— Та, строгая?
— Она самая.
Дарья подумала секунду и сказала:
— А я её не боюсь. У неё тоже глаза больные. Как у нашей соседки в Заречье, когда у неё сын на войне пропал.
Юлия не ответила.
Только взяла девочку за руку — маленькую, холодную, в царапинах — и повела в дом, где уже просыпался Федька и сонным голосом требовал есть. Где в печи дотлевали угли, готовые разгореться от новой щепки. Где за окном серел вечер, наполняясь звёздами и тихими, предночными шорохами.
А за лесом всё ещё собиралась гроза — та самая, что уже вторые сутки висела на горизонте, не решаясь разразиться. Но воздух становился всё тяжелее, всё душнее, и старые люди, глядя на багровый закат, качали головами: быть грозе. Быть.
Только вот кому-то она принесёт очищение и долгожданный ливень, а кому-то — беду. Судьба — она, как гроза, не спрашивает, готов ли ты. Она просто приходит. И остаётся. Или проходит мимо.
Дверь хлопнула. Со двора донёсся скрип телеги — это вернулся Кузьма, нагруженный дровами. Лошадь устало фыркнула, и вслед за этим раздался его глухой, прокуренный голос:
— Эй, хозяйка! Принимай гостя.
Юлия вышла на крыльцо. В сумерках Кузьма казался чёрным силуэтом, вырезанным из ночи. Он стащил с телеги вязанку хвороста, бросил у поленницы и сказал:
— Завтра уеду. Дальше. Работу искать. Детей пока… — он запнулся, сглотнул. — Детей оставить можно?
Это было не вопросом.
Это была мольба. Такая, какую может произнести только человек, который уже всё потерял и боится потерять последнее.
Юлия посмотрела на него долгим, внимательным взглядом. Потом перевела глаза на дверь, за которой слышались голоса детей — Федька проснулся окончательно и что-то радостно тараторил Дарье.
— Оставляй, — сказала она просто. — Здесь они будут не чужие.
Кузьма медленно, очень медленно снял свою потрёпанную шляпу и поклонился. Низко, по-старинному, почти касаясь рукой земли.
— Век не забуду, — сказал он хрипло.
А ночь тем временем опустилась на деревню окончательно. Звёзды высыпали на небо густо, как пшено из рассыпанного мешка, и в их холодном, далёком свете всё казалось одновременно и великим, и ничтожным — и этот двор с телегой, и баба с лохматой головой на крыльце, и мужик, кланяющийся в пояс, и двое маленьких, не по годам старых детей за стеной.
Гроза не пришла и в эту ночь. Но воздух уже пахнул дождём.
Продолжение следует .
Глава 3