Глава 3
Очередь
Колбаса
Нина Павловна развернула свёрток с колбасой. Положила на стол.
– У кого нож есть?
Леонид Борисович принёс нож и хлеб. Хлеб был вчерашний, чуть подсохший.
– Режьте, – сказала Нина Павловна.
– Это же для внука, – напомнила Галина Аркадьевна.
– Внук поймёт. А не поймёт, я ему объясню.
Она сама удивилась тому, как легко это сказала. Колбаса, ради которой стояла два часа на морозе, лежала на чужом столе перед чужими людьми. И чувство было не жалости, не потери, а чего-то странного. Правильного.
Леонид Борисович нарезал колбасу тонкими, ровными кружками. Руки у него не дрожали. Инженерская точность.
– Знаете, – сказала Раиса Тихоновна, глядя на бутерброды, – последний раз я сидела за столом с людьми на Восьмое марта. С соседкой Клавой. Клава ушла в мае.
Никто не стал говорить «мне жаль» или «соболезную». Все просто помолчали. И молчание это было не тяжёлым, а тёплым, как чай в чашке.
Галина Аркадьевна рассказывает
После второй чашки Галина Аркадьевна вдруг заговорила. Не о школе, не о детях. О себе.
– Муж ушёл в январе. Просто встал и ушёл. Чемодан, дверь, тишина. И я полгода думала: что я сделала не так? Может, борщ не вкусный варила? Может, мало улыбалась?
Она отхлебнула чай.
– А потом поняла: дело не в борще. Он устал. Не от меня, а от себя. От того, каким он становился рядом со мной. Мужчины, они ведь тоже стареют. Только у нас морщины, а у них, ну, усталость от себя.
Леонид Борисович опустил взгляд.
– Моя жена, – сказал он тихо, – ушла четыре года назад. На кухне. Я пришёл, а она лежит на полу. Суп кипит. И я стою и не знаю: «скорую» вызывать или суп выключить. Вызвал «скорую». Суп выключил потом. Она бы ругалась, что суп убежал.
Нина Павловна отложила бутерброд.
– Мой Петя тоже ушёл. Восемь лет назад. Рак лёгких. Курил всю жизнь, с армии. Я ему говорила: брось, Петя, брось. А он: «Нинок, я без папиросы думать не могу». Довёл до того, что и думать стало нечем.
Она сказала это жёстко, почти грубо. Но голос сломался на последнем слове.
Раиса Тихоновна молчала. Потом сказала:
– Мой Андрюша утонул. В семьдесят третьем. На рыбалке. Лодка перевернулась. Ему было тридцать два года.
Четверо людей. Четыре потери. Четыре тишины, которые они несли с собой каждый день, как камни в карманах. И вот, за этим маленьким круглым столом, камни стали чуть легче. Не исчезли, нет. Просто стало можно положить их на стол и посмотреть на них вместе.
Про кран
Галина Аркадьевна допила чай и посмотрела на часы. Четверть одиннадцатого.
– Мне пора. Ко мне в одиннадцать придут кран чинить.
– Кран? – переспросил Леонид Борисович.
– Да. Течёт.
– Я могу посмотреть. Если хотите. Я неплохо разбираюсь в кранах.
Галина Аркадьевна открыла рот и закрыла. Потом открыла снова.
– А Виктор Павлович?
– Кто?
– Сосед. Я его позвала чинить.
– Ну, позвоните ему и скажите, что справились сами.
Она смотрела на Леонида Борисовича. Он смотрел на неё. Нина Павловна переглянулась с Раисой Тихоновной и сделала вид, что очень заинтересовалась узором на обоях.
– Кран, значит, – сказала Галина Аркадьевна.
– Кран.
– Ладно. Пойдёмте.
Она встала, застегнула пальто, поправила шарф. Движения были быстрые, деловитые. Но щёки у неё порозовели, и это был не мороз.
Нина Павловна и Раиса Тихоновна
Когда двое ушли, Нина Павловна и Раиса Тихоновна остались в чужой квартире. Было неловко. Но ненадолго.
– Знаете что, – сказала Нина Павловна, – я ведь живу через два дома отсюда. Синяя пятиэтажка, второй подъезд.
– А я в соседнем дворе. Кирпичный дом, третий этаж.
– Без лифта?
– Без.
– Тяжело?
– Привыкла.
Нина Павловна убрала со стола чашки, сполоснула их под краном. Кран на кухне у Леонида Борисовича тоже подтекал, но она промолчала.
– Раиса Тихоновна. Я каждый вторник пеку пирожки. С капустой. Внук приходит после школы. Приходите и вы.
– Зачем?
– Затем. Чай пить. Пирожки есть. Не одной же сидеть.
Старуха молчала долго. Потом вытерла глаза тыльной стороной ладони, быстро, как будто никто не видел.
– Во вторник, говорите?
– Во вторник. К четырём.
– Приду.
Дорога домой
Нина Павловна шла домой по улице Ткачей. Колбасы в свёртке стало заметно меньше, но он был тёплый, нагретый от рук. Мороз не отпускал, и ботинки по-прежнему хлюпали, но ей было всё равно.
Она думала о Коленьке. О том, как он прибежит из школы, бросит портфель в угол и крикнет:
– Бабуль, бутерброд!
И она достанет эту колбасу, порежет, положит на хлеб. Колбасы хватит на три бутерброда, может, на четыре, если резать тоньше.
А ещё она думала о Раисе Тихоновне, о её маленьких руках и выцветших глазах. О Галине Аркадьевне, которая ушла с мужчиной чинить кран, хотя кран, скорее всего, чинить не нужно было. О Леониде Борисовиче, который отдал трёшку незнакомой женщине и не попросил сдачи.
У подъезда сидел кот. Рыжий, с оторванным ухом, местный дворовый царь. Нина Павловна остановилась, развернула свёрток и отрезала тонкий кружочек колбасы.
– На, зверюга.
Кот понюхал, схватил и убежал под лавку.
Коленьке останется на три бутерброда. Ничего. Хватит.
Вечер
Вечером Нина Павловна сидела на кухне. Коленька уже поел, сделал уроки (кое-как, но сделал) и уснул в маленькой комнате, обняв подушку, как медведя. Дочь Светлана пришла с работы поздно, молча разогрела суп, молча поела, молча ушла спать.
Нина Павловна осталась одна. Тишина.
Но тишина была другая. Не пустая, а заполненная. Голосами из сегодняшнего утра, запахом чужого чая, скрипом чужого паркета, смехом Раисы Тихоновны, похожим на шуршание бумаги.
Она достала из кармана фартука бумажку, на которой Галина Аркадьевна написала свой телефон. Ровный учительский почерк, каждая цифра как на доске.
Потом достала другую бумажку, от Леонида Борисовича. Почерк мелкий, убористый, инженерный.
И третью, от Раисы Тихоновны. Почерк дрожащий, буквы разъезжаются, но номер читаемый.
Три бумажки с телефонами. Три человека, которых утром она не знала.
Нина Павловна положила бумажки под вазу на подоконнике. Ваза была пустая, без цветов. Зимой цветы не купишь, не сезон.
Но бумажки лежали. И это было хорошо.
Эпилог
Во вторник, ровно в четыре, в дверь позвонили. Нина Павловна открыла. На пороге стояла Раиса Тихоновна в чистом платке, с баночкой варенья из черноплодки в руках.
– Вот. Прошлогоднее, но хорошее.
– Проходите, проходите.
Через десять минут прибежал Коленька. Увидел незнакомую старуху за столом, замер на пороге.
– Бабуль, а это кто?
– Это Раиса Тихоновна. Моя подруга.
Слово «подруга» вырвалось само. Нина Павловна не планировала его говорить. Раиса Тихоновна посмотрела на неё. Глаза у неё заблестели.
– Садись, Коля, – сказала Раиса Тихоновна. – Пирожок будешь?
Коленька сел. Взял пирожок. Откусил.
– Вкусный. С капустой?
– С капустой.
– А колбасы нет?
– Колбасы нет, – сказала Нина Павловна. – Зато есть варенье.
Коленька подумал.
– Ладно. Варенье тоже нормально.
А через две недели Галина Аркадьевна позвонила Нине Павловне и сказала:
– Кран починили.
Пауза.
– И ещё одну полку повесили. И карниз. И дверцу шкафа.
– Трудолюбивый кран, – сказала Нина Павловна.
Галина Аркадьевна рассмеялась. Смех у неё оказался звонкий, как школьный колокольчик. Нина Павловна подумала, что слышит его впервые.
– Приходите в субботу. Я пирог испеку.
– С чем пирог?
– С яблоками. Мочёными.
– С мочёными?
– А других нет. Зато вкусно.
Нина Павловна повесила трубку и посмотрела в окно. На улице шёл снег. Тихий, неторопливый, равнодушный ко всему: к очередям, к дефициту, к одиноким людям в маленьких квартирах.
Но людям в маленьких квартирах было уже не так одиноко.
Вазу на подоконнике она так и не заполнила цветами. Зато бумажек с телефонами под ней стало четыре. Четвёртый номер принадлежал Зое, продавщице из «Универсама». Они познакомились в очереди за хлебом на следующей неделе. Зоя стояла по другую сторону прилавка, но очередь, оказывается, бывает и с той стороны.
Предыдущая глава 2:
Конец
Переходите на НОВЫЙ канал, там тоже интересные рассказы.