Глава 2
Зоя
За прилавком Зоя работала как автомат. Режь, взвешивай, заворачивай в серую бумагу. Следующий. Режь, взвешивай, заворачивай. Следующий.
Никто не видел, как у неё дрожит левое веко. Нервный тик, появившийся полгода назад, когда директор магазина Семён Аркадьич стал вызывать её к себе в кабинет «для разговора». Разговоры эти Зоя ненавидела. Семён Аркадьич садился на край стола, скрещивал руки и говорил:
– Зоечка, у нас тут недостача. Давай-ка разберёмся.
Недостача была не Зоина. Семён Аркадьич сам списывал товар налево, а крайней делал её.
Доказать ничего нельзя. Уйти некуда. Муж Зои, Толик, сидел без работы и пил. Двое детей. Садик и школа. Всё на ней.
Режь. Взвешивай. Заворачивай. Следующий.
– Мне два кило, – сказала женщина с химической завивкой и золотым зубом.
– По два и отпускаю.
– А нельзя три? У меня семья большая.
– Нельзя.
– Ну хотя бы два с половиной?
– Нельзя. Следующий!
Женщина ушла, бормоча что-то про хамство и дефицит. Зоя даже не посмотрела ей вслед. Она смотрела на колбасу. Осталось килограммов пятнадцать, может, двенадцать. А за дверью стояло ещё человек двадцать.
Выбор Нины Павловны
Когда подошла её очередь, Нина Павловна увидела на прилавке совсем немного колбасы. Один неровный батон и кусок отрезанный, граммов на триста.
– Что осталось, то и есть, – сказала Зоя. – Берёте?
– Беру. И масло дайте, пожалуйста. Пачку.
Зоя завернула колбасу, положила масло на весы.
– Два тридцать за колбасу, три пятьдесят за масло. Итого пять восемьдесят.
Нина Васильевна полезла в кошелёк. Деньги она пересчитала ещё дома. Шесть рублей и мелочь. Должно хватить.
Она заплатила, взяла свёртки и отошла от прилавка. За ней стоял мужчина с чесночным дыханием, потом ещё женщина, потом ещё одна. Колбасы на всех не хватит.
У выхода она остановилась. В одной руке колбаса, в другой масло.
Масло она обещала купить Раисе Тихоновне.
Колбасу обещала Коленьке.
А Галина Аркадьевна осталась без места в очереди, потому что ушла к чужой старухе на лавочку.
Нина Павловна стояла у дверей и думала. Она думала так сосредоточенно, что не заметила, как Леонид Борисович подошёл и встал рядом.
– Что-то случилось?
– Масло. Я обещала той женщине масло. А купила себе колбасу. И теперь денег на второе масло нет.
Леонид Борисович полез в карман дублёнки. Достал мятую трёшку.
– Вот.
– Что вы. Я не возьму.
– Возьмите. Мне колбаса не нужна, я один живу. А бабушке на лавочке масло нужнее.
Она посмотрела на него. На его светлые глаза с красными прожилками, на аккуратные усы, на длинные пальцы, протягивающие деньги.
– Я верну.
– Не надо.
– Как это не надо? Я верну.
– Хорошо. Вернёте.
Она взяла трёшку и вернулась к прилавку. Масло ещё было. Зоя молча завернула пачку, приняла деньги, выбила чек.
На лавочке
Галина Аркадьевна сидела рядом с Раисой Тихоновной и рассказывала ей про школу. Не про увольнение, нет. Про детей. Про Кольку Рябова, который пишет сочинения про бабушкины пирожки. Про Машу Соломину, которая рисует на полях тетрадей маленьких лошадок. Про Витю Друзя, который заикается, но на уроках литературы читает стихи без единой запинки.
– Потому что стихи, – объясняла Галина Аркадьевна, – это не слова. Это ритм. А ритм живёт в теле, не в голове.
Раиса Тихоновна слушала и кивала. Руки её лежали на коленях, маленькие, со вздутыми венами. Но пальцы больше не дрожали.
– Вы хорошая учительница, – сказала она.
– Бывшая.
– Бывших учителей не бывает. Как и бывших матерей.
Галина Аркадьевна проглотила комок в горле. Промолчала.
Подошла Нина Васильевна с двумя свёртками.
– Вот ваше масло, Раиса Тихоновна.
Старуха посмотрела на пачку в серой бумаге. Потом на Нину Павловну. Потом снова на пачку.
– Я ведь вам денег не давала.
– И не надо.
– Как это не надо? Я не милостыню прошу.
– Это не милостыня. Это масло. Три пятьдесят. Отдадите, когда пенсию получите.
Пауза. Раиса Тихоновна медленно протянула руки и взяла свёрток. Бережно, двумя ладонями, как берут что-то хрупкое.
– Спасибо, милая.
– На здоровье.
То, что копилось
Они стояли у входа вчетвером: Нина Васильевна с колбасой, Галина Аркадьевна без покупок, Леонид Борисович без колбасы и денег, Раиса Тихоновна с маслом.
Очередь за их спинами редела. Последние покупатели выходили с угрюмыми лицами. Колбаса кончилась. Масло тоже.
– И ради чего стояли? – сказал кто-то, проходя мимо. – Два часа на морозе, а толку.
Леонид Борисович посмотрел на этого человека, потом на трёх женщин рядом с собой. И впервые за долгое время улыбнулся. Не широко, не весело. Просто уголки губ чуть приподнялись под усами.
– А знаете что, – сказал он. – Я живу вон в том доме, третий подъезд. Чайник у меня есть. И сахар. И даже печенье овсяное, жёсткое, правда, как подошва, но с чаем сойдёт.
Три женщины посмотрели на него. Потом друг на друга.
– Вы нас к себе зовёте? – уточнила Галина Аркадьевна.
– Если не побрезгуете инженерским бардаком.
Нина Павловна хмыкнула.
– Мой муж тоже инженер был. Я к бардаку привыкшая.
– А мой сын, – добавила Раиса Тихоновна, – не инженер, но бардак у него ого-го. Так что меня не испугаете.
Галина Аркадьевна ничего не сказала. Просто кивнула.
Квартира на третьем
Квартира Леонида Борисовича была маленькая, однокомнатная, с потолками три двадцать и паркетом, который скрипел на каждом шагу. На стенах обои в мелкий цветочек, выгоревшие до неопределённого бежевого. На подоконнике стояла рамка с фотографией женщины в светлом платье. Жена. Даже Нина Павловна, ничего не знавшая о Кравцове, поняла это сразу.
Он поставил чайник на плиту. Газ зажёгся со второй спички. Достал из шкафчика четыре чашки, все разные: одна с Олимпийским мишкой, одна синяя в горошек, одна с трещиной, заклеенной «моментом», одна белая, больничная.
– Выбирайте, – сказал он.
Раиса Тихоновна взяла с мишкой. Галина Аркадьевна выбрала синюю. Нина Павловна потянулась к белой, но Леонид Борисович мягко перехватил.
– Эту лучше не берите. Она пористая, чай невкусный из неё.
Она взяла с трещиной. Не спорила.
Он разлил чай, поставил на стол блюдечко с овсяным печеньем. Печенье и правда было жёсткое. Раиса Тихоновна макнула его в чай и откусила с размоченного краю.
– Ничего, – сказала она. – Годится.
Они сидели за круглым столом, который Леонид Борисович не раскладывал, наверное, с тех самых пор, когда остался один. Стол был мал для четверых, и колени соприкасались, но никто не жаловался.
Галина Аркадьевна держала чашку обеими руками, грея ладони.
– Я вчера перечитывала «Вишнёвый сад», – сказала она вдруг. – И подумала: мы все как персонажи Чехова. Стоим и ждём чего-то, пока мир вокруг разваливается. И ничего не делаем.
– А что делать? – спросила Нина Павловна.
– Не знаю. Может, перестать ждать.
Леонид Борисович помешивал чай ложечкой. Звук был тонкий, металлический.
– Чехов, – сказал он, – ещё писал: «Если бы каждый человек делал всё, что он может, на своём кусочке земли, как бы прекрасна была наша земля».
– Это не Чехов, – Галина Аркадьевна подняла бровь. – Это, кажется, приписывают Чехову. Но неважно. Мысль правильная.
Он пожал плечами.
– Я инженер. Мне важна суть, а не автор.
Раиса Тихоновна рассмеялась. Смех у неё был сухой, похожий на шуршание бумаги, но настоящий.
Предыдущая глава 1:
Далее глава 3: