Глава 1
Утро, которое начиналось как обычно
Без четверти шесть Нина Павловна уже стояла у дверей «Универсама» на улице Ткачей. Мороз щипал щёки, и она поглубже натянула вязаную шапку, ту самую, бордовую, которую связала ещё свекровь. Свекрови давно нет, а шапка есть.
Впереди стояли человек двенадцать. Позади подтягивались ещё. Очередь росла молча, сосредоточенно, как живой организм, у которого одна цель: дотянуться до прилавка.
– Колбасу, говорят, привезут докторскую, – прошептала женщина в синем пальто, стоявшая третьей. Шёпот прокатился по очереди, как лёгкая рябь по воде. Докторская. Два двадцать за кило. Слово это действовало магически.
Нина Васильевна переступила с ноги на ногу. Ботинки промокли ещё вчера, просушить не успела. Под правой стелькой хрустела газета, которую она подложила для тепла. «Правда» от четвёртого ноября. Символично, если подумать.
Но думать она не хотела. Хотела колбасу.
Та, что стояла впереди
Женщину в синем пальто звали Галина Аркадьевна Фомина. Пятьдесят четыре года, учительница русского и литературы в школе номер семнадцать. Пальто было ей велико на размер, потому что покупалось в лучшие времена, когда Галина Аркадьевна весила на восемь килограмм больше.
Восемь килограмм она потеряла за последний год. Не от диеты. От нервов.
Муж ушёл в январе. Не к другой женщине, а просто ушёл. Собрал чемодан, тот коричневый, с латунными замками, сказал:
– Прости, Галя, я больше не могу, – и вышел за дверь. С тех пор ни письма, ни звонка. Как растворился.
Галина Аркадьевна первые три месяца ждала. Потом перестала. Потом снова начала ждать, потому что привычка ждать сильнее гордости.
Сейчас она стояла в очереди и думала не о колбасе. Она думала о том, что сегодня к ней придёт Виктор Павлович из двадцать третьей квартиры. Чинить кран. Кран она сломала нарочно, чтобы был повод позвать.
– Не подскажете, который час? – спросил кто-то сзади.
Галина Аркадьевна обернулась. За Ниной Васильевной стоял мужчина в потёртой дублёнке. Высокий, худощавый, с аккуратно подстриженными усами.
– Без десяти шесть, – ответила Нина Васильевна, опередив всех.
– Спасибо.
Он кивнул и спрятал руки в карманы. Руки были длинные, с узкими пальцами. Пианист или чертёжник, подумала Галина Аркадьевна машинально. Профессиональная привычка: оценивать людей по рукам.
Человек в дублёнке
Его звали Леонид Борисович Кравцов. Шестьдесят один год, бывший инженер-конструктор завода «Прогресс». Бывший, потому что завод стоял уже полгода. Зарплату не платили с лета. Леонид Борисович жил на то, что чинил соседям телевизоры и радиоприёмники.
В очередь он пришёл не за колбасой. За ней стоял, потому что больше идти было некуда. Квартира пустая. Жена ушла четыре года назад от инсульта, прямо на кухне, у плиты, где варила гороховый суп. Суп он доварил сам, потому что не знал, что ещё делать. Потом приехала «скорая». Потом соседки. Потом тишина, которая с тех пор не кончалась.
Дочь Кравцова, Лена, жила в Ленинграде с мужем-моряком и звонила раз в месяц. Разговоры были короткие и вежливые, как телеграммы. «Как дела, папа?» «Нормально, Лена.» «Ну и хорошо.» Гудки.
Леонид Борисович занял место за Ниной Павловной и стал смотреть на вывеску магазина. Буква «У» в слове «Универсам» треснула посередине и держалась на одном гвозде. Скоро упадёт, подумал он. И никто не починит.
Первый час
Магазин открывался в семь. К половине седьмого очередь вытянулась за угол дома, до самой арки, через которую ходили школьники. Кто-то считал людей. Тридцать семь. Нет, тридцать восемь. Подошла ещё бабка с тележкой на колёсиках.
Мороз крепчал. Нина Павловна чувствовала, как немеют пальцы ног в мокрых ботинках. Газета под стелькой давно размокла и перестала греть.
– Дайте-ка я вам совет дам, – вдруг сказала Галина Аркадьевна, обернувшись к ней. – Пакет на ногу, потом носок сверху. Сухо и тепло.
Нина Васильевна посмотрела на неё с удивлением.
– Правда помогает?
– Двадцать лет на автобусной остановке проверяла. Каждое утро, в любую погоду.
– Учительница?
– Бывшая, – Галина Аркадьевна усмехнулась. – Сейчас все бывшие.
Это было точное слово. Бывшие. Бывшие инженеры, бывшие учителя, бывшие жёны, бывшие мужья. Целая очередь бывших людей, стоящих за колбасой, которой, может, и не будет.
Леонид Борисович позади кашлянул.
– Простите, что вмешиваюсь. Но колбасу, скорее всего, привезут не раньше восьми. Машины с базы уходят в шесть, а дорога занимает полтора часа. Если повезёт.
– Вы что, на базе работали? – Нина Павловна развернулась к нему всем корпусом.
– Нет. Но я считать умею.
Он сказал это просто, без улыбки. Глаза у него были светлые, почти серые, с красными прожилками от недосыпа.
Яблоко
В семь пятнадцать двери открылись. Продавщица Зоя, крупная женщина лет сорока с химической завивкой и крупным лицом, вышла на крыльцо и объявила:
– Колбасы пока нет. Ждём машину. Есть масло сливочное, три пятьдесят, и яблоки мочёные.
Очередь загудела. Кто-то ругнулся. Кто-то вздохнул.
– Мочёные яблоки? – переспросила бабка с тележкой. – Ишь ты, удружили.
– Какие есть, те и завезли, – отрезала Зоя и скрылась за дверью.
Нина Павловна переглянулась с Галиной Аркадьевной. Между ними за этот час образовалось что-то вроде союза. Не дружба, для дружбы слишком рано. Но то молчаливое единство, которое возникает между людьми, стоящими рядом на холоде и ждущими одного и того же.
– Мне, в сущности, масло тоже нужно, – сказала Галина Аркадьевна.
– И мне, – кивнула Нина Павловна. – Но я за колбасой пришла. Внуку обещала.
Внуку Коленьке было семь лет, и он любил бутерброды с докторской колбасой больше всего на свете. Больше мороженого, больше конфет. Нина Павловна каждую неделю добывала для него эти бутерброды, и это было делом чести.
– Ваш внук, – вдруг спросил Леонид Борисович, – он в школу ходит?
– Во второй класс.
– В какую школу?
– В семнадцатую.
Галина Аркадьевна вздрогнула.
– Как его фамилия?
– Рябов. Николай Рябов.
Пауза. Короткая, но такая плотная, будто воздух сгустился.
– Колька Рябов. Первая парта, второй ряд. Вихрастый такой, с царапиной на подбородке?
– Это он, – Нина Павловна почувствовала, как тепло разливается в груди, несмотря на мороз. – Вы его знаете?
– Я его учу. Вернее, учила. До прошлой недели.
То, о чём молчат учителя
Галина Аркадьевна замолчала. Нина Павловна ждала.
– Меня уволили, – сказала Галина Аркадьевна наконец. Голос был ровный, но губы сжались в тонкую линию. – Сокращение штата. Литературу и русский объединили с историей, отдали Маргарите Олеговне. Она моложе. И, главное, у неё муж в администрации.
Нина Павловна не знала, что сказать. Она никогда не умела утешать. Мать её, Вера Кузьминична, царствие небесное, всегда говорила: «Нинка, ты как колодец, глубокая, но воды не дождёшься». Имела в виду, что чувства есть, а слова для них найти не может.
– Это несправедливо, – сказал Леонид Борисович.
Всего три слова. Но Галина Аркадьевна посмотрела на него так, будто он произнёс целую речь.
– Ваш Коленька, – Галина Аркадьевна повернулась обратно к Нине Павлоевне, – талантливый мальчик. Сочинения пишет, знаете, не по шаблону. Живые такие. Про кота, про двор, про бабушкины пирожки.
– Про мои пирожки?
– С капустой, если не ошибаюсь.
– С капустой, – подтвердила Нина Павловна и почему-то моргнула быстро-быстро. – Он правда пишет?
– Правда. У меня его тетрадка дома осталась. Не успела отдать. Я ведь думала, ещё вернусь.
Очередь за ними шумела, переминалась, кто-то протискивался к двери за маслом, кто-то ругался на тех, кто лезет без очереди. Но эти трое стояли в своём маленьком кругу, как островок посреди бурлящей реки.
Конфликт
В восемь десять к магазину подъехал фургон. Серый, с облупленной надписью «Продтовары» на борту. Водитель, небритый парень в ватнике, вышел, хлопнул дверцей и закурил.
– Ну? – крикнул кто-то из очереди. – Привёз?
– Привёз, привёз. Не кипешуйте.
Очередь качнулась вперёд, как единый организм. Нину Павловну притиснули к спине Галины Аркадьевны. Сзади напирали.
– По два кило в руки! – объявила Зоя из-за прилавка. – Больше не дам, не просите.
И тут началось. Вернее, не началось, а обнажилось. То, что всё это время тлело под поверхностью вежливых кивков и молчаливого ожидания.
– Пустите! Я с шести стою! – визгливый голос откуда-то из середины очереди.
– А я с половины шестого! – другой голос, басовитый.
– Вас тут не стояло!
– Как это не стояло? Я номерок писала! Вот, на руке, тридцать два!
Нина Павловна видела, как лица вокруг меняются. Ещё час назад эти люди были просто соседями, стоящими рядом. А сейчас каждый смотрел на другого как на врага. Потому что колбасы мало. А людей много.
Мужчина в кроличьей шапке попытался пролезть вперёд, локтем отодвинув пожилую женщину. Та охнула и схватилась за стену.
– Ты что делаешь! – крикнула Нина Павловна, не узнавая собственный голос.
– Не лезь, тётка!
– Это ты не лезь. Человека чуть не уронил!
Он обернулся. Лицо красное, злое. Глаза бегают.
– Все хотят жрать, понятно тебе? Все!
И ушёл вперёд. А пожилая женщина, которую он толкнул, стояла, прислонившись к стене, и тяжело дышала. Руки у неё были такие маленькие, с синеватыми венами, что Нина Павловна подумала: как тростинки. Хрустнут, и всё.
Тростинка
Женщину звали Раиса Тихоновна. Семьдесят шесть лет. Вдова. Пенсия сорок восемь рублей. Жила одна в однокомнатной квартире на третьем этаже, без лифта. Колени болели так, что каждый подъём по лестнице был маленьким подвигом.
Она стояла в очереди с половины седьмого. Не за колбасой. За маслом. Масло нужно было для каши. Геркулесовая каша на воде с маленьким кусочком масла, это весь её завтрак, обед и ужин. Уже третий месяц.
Когда её толкнули, она не вскрикнула. Просто прижалась к стене и замерла, как птица, которая притворяется мёртвой, чтобы хищник потерял интерес.
Нина Павловна подошла к ней.
– Вам плохо?
– Нет, ничего. Ничего.
Голос тихий, почти шелестящий.
– Давайте я вас подержу. Обопритесь.
Раиса Тихоновна посмотрела на неё снизу вверх. Она была маленькая, едва до плеча Нине Павловне. Глаза выцветшие, голубые когда-то, теперь почти белые.
– Спасибо, милая. Я постою.
– Вы за маслом?
Кивок.
– Я возьму вам масло, – сказала Нина Павловна. – Вы не стойте тут, вон лавочка, присядьте.
– А очередь? Пропущу ведь.
– Не пропустите. Я за вами слежу.
Раиса Тихоновна села на лавочку у входа. Ноги в войлочных ботиках не доставали до земли.
Разговор, которого не ждали
Леонид Борисович наблюдал за всем этим молча. Потом вышел из очереди, подошёл к Раисе Тихоновне и сел рядом.
– Вам холодно?
– Привыкла.
– Я тоже. Но не к этому.
Она взглянула на него с любопытством.
– К чему не привыкли?
– К тому, как люди друг на друга бросаются из-за палки колбасы.
Раиса Тихоновна усмехнулась. Усмешка у неё была неожиданно молодая, с хитринкой.
– А вы, значит, из интеллигентных?
– Из инженеров. Это, кажется, уже не одно и то же.
– Раньше было одно и то же.
– Раньше много чего было.
Они помолчали. Из магазина доносился гул голосов, звон весов, голос Зои, покрикивающей:
– Не напирайте! Всем хватит!
Хотя все понимали: хватит не всем.
– Я вот что думаю, – сказала Раиса Тихоновна. – Мы тут стоим, толкаемся, ругаемся. А потом придём домой и будем сидеть каждый в своей квартире. Одни. И тишина такая, что хоть волком вой.
– Вы одна живёте? – спросил Леонид Борисович, хотя уже знал ответ.
– Одна. Сын в Магадане, дочь в Краснодаре. Звонят на Новый год.
Он кивнул. Понял. Знакомая арифметика одиночества: 365 дней в году минус два звонка.
– А вы? – спросила Раиса Тихоновна.
– Тоже один.
В это время Нина Павловна продвигалась к прилавку. Очередь двигалась рывками. Два шага вперёд, стоп. Ещё шаг. Снова стоп. За ней стоял незнакомый мужчина, который дышал ей в затылок и пах чесноком.
Галина Аркадьевна оказалась рядом.
– Удержите мне место? Я на секунду.
– Куда вы?
– К той женщине на лавочке. Мне кажется, ей нехорошо.
Нина Васильевна проводила её взглядом. Вот ведь. Учительница. Свою беду отодвинула и пошла к чужой.
Далее глава 2: