1947 год, деревня Сенцы
Дед Степан Грудин неторопливой походкой направлялся к своему дому. Он тяжело дышал, чуть покряхтывал, по обыкновению держа в руках свою палочку.
Про дедову палку в Сенцах каждый знал: и стар, и мал. Родители стращали непослушных ребятишек - вот мол, придёт старый Степан да поучит уму-разуму, чтобы шалить неповадно было. Дети же боялись дедушку – неспроста он палочку-то с собой носит и никуда без нее не ходит. Значит, при случае пустит прогуляться покуда следует. Потому при Степане детишки по струнке ходили – что свои, что соседские.
Всех вокруг в страхе и трепете держал старик не только из-за своей палки, но и потому, что хмур он был и суров, улыбался редко, а ласково говорил разве что с животиной. Люди удивлялись порой – отчего Степан такой смурной да сердитый? Впрочем, сами себе ответ и давали: жизнь у старика очень уж тяжёлая была – три сына у него было и любимый внук, но никто из них с фронта не вернулся.
В своем доме жил он с супругой Зоей, невесткой Дуней и взрослой дочерью Тамарой. Была у Степана и младшая дочь Анна, что была замужем за партийным работником Алексеем. От них и внуки имелись, но жили они в городе, лишь изредка наведывались к бабке с дедом.
Пусть мрачен был старик и суров, а всё ж никто худого слова о нём сказать не мог. Напротив, всякий знал, что в тяжёлые военные годы, да и голодный период после войны, Степан не только держал в сытости и тепле своих близких, но и соседям помогал.
Ни минуты не сидел он без дела – несмотря на возраст на колхозном поле пахал, свой огород в порядке содержал, помогая своим женщинам растить овощи. Бабка Зоя, жена его, всё удивлялась, как из-под руки Степана зёрнышко вмиг крепкий росток давало, а овощи большущими вырастали.
Каким-то странным образом, вредители, заморозки и град дедовы грядки стороной обходили, даже если соседские всходы погибали. Люди шептались о чуде, предпочитая не замечать, как дед неустанно бдит за своим огородом, собственноручно каждого жука из земли извлекает, а ростки пестует, от холода укрывает, аки родимых чад.
В то время, когда запасы с огорода подходили к концу, дед охотился и ловил рыбу. Судачили люди, что и в этих делах старику Степану сопутствовала какая-то неземная удача. Мол, нечисто это, заговор какой знает, чтобы рыба сама на удочку шла, а заяц в силки попадался. Впрочем, это не мешало болтунам принимать съестные дары от деда.
Голодали в Сенцах не только в военные годы. Куда страшнее люди терпели лишения и нужду в течение двух лет после победы.
Когда Степан оказался в своём дворе, то по громким голосам в доме, понял он, что к ним наведались дочка с мужем. Нахмурился дед, когда услышал, как зять про голод в стране рассуждает. Всё по делу говорил, мол, понимать люди должны, что потерпеть надо бы.
- Что-то не уразумею я, зятёк, - пожимала плечами Зоя, - говоришь, хорошо живём. Да как же хорошо, когда семьи мрут от голода? То ж понятно было, когда война, а теперь чего? Куда власть смотрит?
- Год неурожайный был, - развёл руками Алексей, - да и мужиков мало, стало быть, силы мужицкой недостаёт. Людей нынче много хилых да слабых. Но темпы производства растут, новая техника уже в колхозы идёт, сами увидите, как вскоре расцветёт сельское хозяйство.
Когда Степан оказался на пороге своего дома, никто и не заметил. Лишь, когда он закашлял, домашние оглянулись. Дочь поднялась, было, к отцу, чтобы обнять, но тот рукой остановил её, сиди, мол.
- Ты, зять, чем таким бабам головы запудриваешь? – грозно произнёс дед. – Они рты разинули, думают, дело, говоришь.
- А чего, Степан Матвеевич, я не так сказал? В чем же я не прав?
- А то, что ты на людей наговариваешь, якобы хилые они, да слабые. Да те, что выжили, пятерых стоят! И силушки у нас старых да больных, сколько тебе, интеллигент, не снилось. А бабы наши какие? И в поле пашут, и коней запрягают, и детей растят.
- Да я ж слова худого ни о ком не сказал. Только лишь заметил, что не так сытно живём, потому как колхозных рук не хватает, и…
- Не так сытно? Да люди мрут семьями! В одних только Сенцах в прошлом месяце троих похоронили.
- Да всегда и везде людей хоронили! Мож, хворь, у них какая? Или от старости.
- Вот ты, упрямая башка! От старости люди, что нет и тридцати лет от роду не мрут! И дети малые! А хворь та, знаешь как зовётся? Пустым животом, вот оно как!
- Так я, Степан Матвеич, о том и говорю, что…
- Нет, зятёк, не о том ты говоришь. А я вот тебе скажу, в чём беда, и от чего люди мрут!
- Ну скажите, - хмыкнул зять.
- А оттого, что власти наше зерно в города забирают, а мы на пустые амбары любуемся. Те, кто зерно выращивает, сами без него остаются.
- Степан Матвеич, тише! Разве ж можно о таком вслух! - испугался зять.
- А ты мне рот не затыкай. Я и сам, кому хошь, прикрою.
Сказал дед, как отрезал. Он всегда недолюбливал зятя, бездельником и болтуном считал, но открыто никогда о том не говорил. А вот спорил с ним постоянно.
Алексей же с большим уважением относился к тестю, даже немного побаивался его. А ещё знал, что немало людей спас старик от голода и холода. В холодные зимы детей соседских в дом приводил, чтобы согреть и накормить. А когда на охоте или рыбалке сопутствовала удача, то крепкий бульон варил и горячим соседей угощал.
Супруга его, конечно, недовольная была. Всё ей казалось, что Степан своих обделяет.
- Мальчонка Антиповых похлёбку последний раз в том году едал! И в животе у него гудит от голода. Так что, Зой, помолчи лучше, не гневи Бога. Мы сыты, нам и с соседями в голодный год делиться.
Ворчала Зоя на мужа, но не спорила. Знала она, что бесполезно ему перечить. Он ведь терпеливо растолковывал, что да как, но лишь до поры до времени. А когда Зоя все же была упряма в своих словах, хмурил брови, брал свою палочку и уходил со двора.
***
- Степан, куда собрался опять? – всплеснула руками Зоя. – Я лепешек напекла, похлёбку сварила. Поешь, пока горячее.
- Похлёбки отлей, лепёшек дай мне, - ответил дед, - я до Малявиных. Говорят, совсем худо с ними.
- До Малявиных? Что за дело тебе до них? Мы сроду с ними дружбы не водили.
- Знаешь ведь, что не стану я молча глядеть, когда у других беда.
- Да уж знаю!
- Так чего болтаешь языком попусту? - проворчал старик.
- Да то ж понятно, когда сердце за соседей болит да за тех, с кем водимся. А то ж Малявины - они ведь всегда особняком. Когда Фёкла жива была, мы с ней и "здрасьте" друг другу не говорили. А уж дочка её и подавно при встрече отворачивается.
- Дочка её, говорят, помирает. Дитя она родила в том месяце, кормить нечем.
- А ты-то чем поможешь? Младенца ты лепёшкой не накормишь, и похлёбку дитя не ест!
- Безголовая ты, Зоя! Мать поест, молоко у неё появится, вот и дитя накормит. Да полно уже языком молоть, дай, что прошу и уймись.
Махнула рукой Зоя, налила супу в горшочек, лепёшек сунула мужу, да выпроводила. Что уж взять с него, коли такой сердобольный Степан? И, положа руку на сердце, о своих он не хуже заботится. Просто времена не те, чтобы добро разбазаривать.
Не прошло и часа, как вернулся старик. Вот только увидев его на пороге, Зоя глаза распахнула и рот открыла от удивления. Ведь на руках у Степана был крохотный свёрток, который тихонько покряхтывал.
- Ты чего, Стёп? – прошептала супруга. – Дитя что ль нам в дом приволок?
- Алёнушка это, - ответил дед, - у нас жить будет. Мать померла её.
Как же негодовала Зоя – и ругалась, и ногой топала, и говорила, что старик из ума выжил. Тот слушал, будто хотел, чтобы супруга пар выпустила, затем нахмурился и цыкнул на неё.
- Угомонись, Зой! Мать померла, и малая помрёт вслед за ней. Она ж крохотная совсем родилась. Ты когда Аньку родила, та вдвое больше была, чем сейчас Алёнка.
- Да что мне за дело до чужого ребёнка? – возмутилась Зоя.
- Нет детей чужих, когда голод подкрадывается. Заруби это себе на носу! В сытое время будешь кривиться, сколь душе угодно, а пока уймись и запомни: никакая беда не одолеет, пока люди вместе держатся и друг на друга волком не глядят. Нет у девоньки никого - ни отца, ни матери, ни бабки с дедом...
Поворчала Зоя на мужа, но очередной раз поняла, что всё бесполезно. Если что решил Степан, всё по его воле будет. Вот только напоследок фыркнула она в сердцах, что не станет с чужим младенцем возиться.
- И не надо, - сердито ответил старик. В тот момент малютка в его огромных руках проснулась и тихонько заплакала. И невероятно нежным голосом, которого никогда и никто от деда не слышал, он заговорил что-то крохе.
Не верили до конца ни Зоя, ни невестка Дуня, ни младшая дочь его, что решится Степан оставить малышку в их доме. Но случилось всё так, что никто и подумать не мог.
У одинокой соседки Галины коза была. Обычно у неё Степан молоко брал для домашних, а в благодарность носил ей рыбу, дичь из лесу и делал во дворе то, что требовало сильных мужских рук. Явился к ней старик с дитём на руках, соседка так и ахнула.
- Это чего ж вы с Зойкой на старости лет учудили-то? – захихикала она. – Давненько я бабу твою не видала, видать с пузом в доме пряталась.
- Ох, шуточки твои, Галка, не от большого ума-то, - усмехнулся Степан, - это дочурка Малявиных. Мать померла, а я девчонку забрал. Малых детишек в нашем доме давно не было, пусть вот малявочка и растёт.
- И впрямь, малявочка, - соседка ласково взглянула на крошечное личико, - девчонка, небось, голодная, а у меня козье молоко сцежено!
- Мне, Галь, на каждый день молока надо. А я в долгу не останусь, сама знаешь.
- Знаю, Степан, знаю, давай покормим малую, а то ж по весу она не тяжелее котёнка.
Галина обмочила кусочек тряпки в козьем молоке и дала малышке в ротик. Та жадно схватила губёшками ткань и стала высасывать жирные молочные капли.
- Ты ж, смотри, как оголодала девонька, - прошептал Степан с нежностью.
- Да уж, оголодала. Но ничего, выкормим. Скажи Зое, пусть каждое утро ко мне за молоком приходит.
- Да не станет Зоя ходить. Осерчала она, как малую увидела. Сказала, что не будет возиться с чужой девчонкой. А я, говорю, обойдусь.
- Да как же так Степан? Ты то в колхозе пашешь, то в лесу, то на своём огороде, кто ж с малой будет?
- Я уж обо всём подумал. Сплету для Алёнки короб, чтобы её брать с собой повсюду. На огороде со мной будет, и в лес её брать буду. А вот когда на колхозном поле, позволила б ты мне оставлять девчоночку у тебя? А с меня улов с реки, утка из лесу, грибы, ягоды, береста на растопку.
Подумала Галина и согласилась. Ей и самой малышка приглянулась, да и жалко было малявочку. А уж в том, что на плату Степан щедр будет, и сомнений не было. Только вот подумалось ей, что ошибались в селе - не Степан суров, а Зоя словно с сердцем каменным, да невестка её такая же и дочка. Как же ребенка в беде оставить?
Так и осталась Алёнка Малявина жить в доме Грудиных. Из-за фамилии и малого роста привязалось к девчоночке имя – Малявка, а потом Малая. Так звал её дед Степан, а за ним и другие называть начали.
Старик сдержал слово, данное супруге. Ни разу не попросил её присмотреть за Малой, подержать на руках или успокоить ночью. Задремлет, бывало, дед Степан, но услышит тоненький писк, тут же вскакивает, и как молодой, несётся к Алёнке.
Купал малютку тоже сам, убаюкивал. Когда на огороде работал, укладывал кроху в короб и ставил рядом с собой. Когда на реку ходил, ещё и тканью прикрывал, чтобы комары нежные щёчки не искусали. А вот когда охота намечалась, то девочку забирала Галина.
- Давай, отец, присмотрю за Малой, - сказала как-то Тамара, - здоровье ведь уже не то, с дитём водиться.
- А я, дочка, с Алёнкой, будто помолодел, - признался Степан, - и сил, кажется, прибавилось.
Но всё-таки, когда дочь стала помогать нянчить Малую, полегче ему стало, посвободнее. Уж не болела душа за девочку, когда работал Степан на колхозном поле.
Поглядев на Тамару, Дуня тоже стала крутиться вокруг Алёнки. Малышка была улыбчива и спокойна, потому забота о ней доставляла радость. Одна лишь Зоя девочку не признавала. Она всё ещё держала обиду на мужа, что тот взял девчонку, не спросив её.
Алёнка росла на радость деду Стёпе, Тамаре и Дуне. Была она бойкой, весёлой и очень шустрой. И хотя всегда занят был дедушка, но больше всех именно он водился с малышкой. Как же радовали старика детский смех, топот маленьких ножек. А когда девочка усаживалась к нему на колени и принималась играть с бородой, то суровый дед чуть не плакал от счастья.
- С нашими так не возился, ни с детьми, ни с внуками, - ворчала Зоя, - а с чужачкой, вон, как носится.
- Ну ты чего, мам, - укоризненно отвечала Тамара, - и для нас у отца всегда доброе слово находилось. В какие он нам свистульки вырезал – все соседские мальчишки завидовали! Он ведь хоть и суров, но никогда никого из детей не обидел. И тебя любил, почитал.
- А как кашеварил Степан Матвеич! – поддержала Дуня. – Помню с охоты вернётся, и такой похлёбки наварит, что тарелку облизать охота. Разве какого мужика загонишь на кухню? А дед Стёпа всегда помогал, никогда не говорил, что кастрюли — это бабская забота.
Хотя и сердилась Зоя, но понимала, что и дочь права, и невестка всё верно говорит - повезло ей с мужем. В самые голодные времена благодаря ему в доме еда была. В доме никогда крыша не текла, и забор всегда ровный стоял, ни один колышек не покосился. За всю жизнь на жену руку не поднял – не то, что другие мужики.
Даже то, что раньше всегда мрачный и смурной ходил Степан, не так уж заботило Зою. А вот что улыбался за последние месяцы чаще, чем за всю свою прежнюю жизнь, злило и обижало.