"Счёт без покрытия". Повесть. Автор Дарья Десса
Глава 10
В этот вечер Александр Ильич Горелов чувствовал себя уставшим. Не той привычной, рабочей усталостью, когда после напряжённого дня приятно выключить свет и провалиться в сон. Нет. Сегодня отсутствие сил было каким-то настолько липким, что даже мешало думать.
Перспектива готовить себе ужин самому его не соблазняла. Возиться с кастрюлями, чистить картошку, стоять у плиты – нет, только не сегодня. Ещё меньше хотелось стать жертвой какого-нибудь медлительного официанта в ресторане: бесконечное ожидание заказа, фальшивые улыбки, музыка, от которой через полчаса начинает болеть голова. Проще было перекусить где-нибудь в столовой – быстро, дёшево и без лишних церемоний.
Так он и поступил. Зашёл в первую попавшуюся на пути – с жёлтой вывеской и пластмассовыми стульями, пахнущую жареным луком и жареными в масле пирожками. Равнодушно пережёвывая люля-кебаб – мясо оказалось жестковатым, а гарнир холодным, – он не мог оторваться от мыслей о том самом вечере в Переделкине. О роскошных дачах, где после трудов праведных веселятся простые бухгалтеры… на какие шиши – непонятно. О хрустальной чаше, которую кто-то наполнил ядом. О людях, которые сидели за одним столом с хозяином особняка и, возможно, видели, как в чашу сыплется смерть, но молчат.
Подполковник расплатился, вышел на вечернюю улицу и медленно побрёл домой. Дома он, как обычно, встал под прохладный душ. Горелов любил такую воду – она прогоняла усталость, прочищала голову, заставляла тело работать. Потом, хотя на часах было только девять, Александр Ильич натянул пижаму – старую, клетчатую, застиранную до мягкости, – сунул ноги в войлочные тапочки и принялся расхаживать по пустым комнатам.
Квартира встретила его тишиной. Жена была в командировке, сын – в лагере отдыха. Холодильник гудел на кухне, за окном изредка проезжали машины. Горелов прошёлся из прихожей в гостиную, из гостиной в спальню, потом обратно – как зверь в клетке. Мысли не успокаивались, они роились, сталкивались, разбегались и снова сходились в одной точке: дело Дарьянова.
Он взял книгу с ночного столика (то был томик Чехова, которого он собирался перечитать уже месяц), плюхнулся в любимое кресло под торшером. Эта вещь с зелёным стеклянным абажуром – единственная, оставшаяся от отца.
Но вскоре Александр Ильич понял, что не в состоянии прочесть ни строчки. Буквы прыгали перед глазами, строчки расплывались, смысл ускользал. Голова была занята проклятым делом. Он захлопнул книгу и направился в свой кабинет – маленькую комнату, которую в шутку называл электротехнической лабораторией.
Тут был его личный хаос, его убежище от людей и их проблем. На письменном столе – паяльник, мотки проводов, обрывки изоляционных лент, горстка резисторов, рассыпанная по газете. В углу пылился старый реостат, вытащенный со свалки и на всякий случай припрятанный – вдруг пригодится. На тумбочке поблескивал осциллограф матовым экраном, когда-то подаренный знакомым инженером «на вечное пользование».
На столе, среди всего этого технического бардака, покоился разобранный по частям телевизор капитана Смирнова. Аппарат был японским – какой-то редкой модели, завезённой в страну единичным экземпляром. И ни одна телемастерская в Москве не бралась его починить: не было платы, к тому же мастеровые привыкли менять блоки целиком, а не копаться в деталях. После долгих уговоров подполковник снизошёл к беде своего подчинённого – согласился посмотреть. Однако задача оказалась настолько интересной, настолько головоломной, что он уже несколько недель тянул с ремонтом, находя каждый раз новую причину не отдавать готовый прибор.
«Ладно, Смирнов подождёт, – думал Горелов, глядя на телевизор. – У него сейчас других забот хватает».
Над столом, чуть выше уровня глаз, висела слегка потемневшая от времени фотография в простой деревянной рамке, увеличенная и помещённая под стекло. С неё смотрел на Горелова мужчина с поседевшими волосами, бойкими живыми глазами и пухлыми щеками, которые выдавали в нём любителя вкусной еды и хорошего вина. Портрет работы какого-то провинциального мастера – не шедевр, но сходство было уловлено точно.
Глянув на себя искоса в зеркало, висевшее на дверце шкафа, Горелов подумал, что недалеко то время, когда и сам он станет точной копией отца. Те же залысины, прищур, привычка чуть наклонять голову, слушая собеседника. Только подбородок у отца был мягче, а у него – упрямый, квадратный, не иначе как от матери.
Александр Ильич подошёл к портрету, остановился напротив.
– Ну что, не очень доволен мной? – спросил он вслух, хотя в квартире не было ни души. – И правильно, что недоволен, – голос его звучал глухо в пустой комнате. Горелов сунул руки в карманы пижамы и заходил по кабинету, поглядывая то на портрет, то в пол. – Сколько раз ты мне говорил: никогда никому проповеди не помогут… А я? Ничего не нашёл лучшего, чем огорошить девушку пышной нравоучительной речью, – он горько усмехнулся. – Распелся тут соловьём, понимаешь. Умудрённый старец, блин. А ей – двадцать лет.
Он остановился у окна, посмотрел на тёмную улицу. У фонаря маячила чья-то фигура – то ли прохожий, то ли просто кто-то курил.
– А как иначе? – продолжил Александр Ильич свой разговор с отцом. – Как иначе отыскать путь к её сердцу? Я знаю: ты, отец, этот путь нашёл бы сразу. Таково призвание врача, исцелителя всяческих недугов. Сказал бы два слова – и человек уже верит, уже тянется к тебе. Но я-то не врач, вот в чём загвоздка. К тебе люди приходили с надеждой, с неукоснительной верой в твоё всемогущество. Они заранее знали, что будут исцелены. И потому не колеблясь доверяли тебе лечить своё тело, а порой и душу.
Горелов отошёл от окна.
– Теперь, папа, попробуй встать на моё место, – он повернулся к портрету. – Я плачу за грехи многих моих предшественников. Тех, кто не знал иного средства для общения с людьми, кроме угроз и запугивания. Дверью хлопали, кулаками по столу били, голос повышали при малейшем несогласии. И теперь – чему ж удивляться? – люди встречают меня настороженно, недоверчиво, порою злобно. Они заранее настроились на битву, готовы сражаться всей силой разума и воли не потому, что им есть что скрывать, а просто по привычке, выработанной поколениями.
Александр Ильич замолчал, прислушиваясь к тишине. В соседней квартире кто-то включил телевизор – приглушённые голоса дикторов пробивались сквозь стену.
– Попробуй перебороть их страх и недоверие, – сказал Горелов тихо, глядя на портрет отца. – Попробуй достучаться до человека, который смотрит на тебя как на врага, ещё до того, как ты открыл рот.
Он сел в кресло у торшера, положил ногу на ногу. Сигарета дымилась в пальцах.
– И если мой разговор с Еленой Токаревой был пустым сотрясением воздуха… – он вздохнул. – Один ли я в этом виноват? Я не угрожал ей, не запугивал. Сказал то, что думал. В конце концов, сделал всё, что мог.
Портрет молчал. Отец смотрел на него с мягкой, чуть насмешливой улыбкой.
– Ты бы, наверное, нашёл другие слова, – признал подполковник. – Ты всегда находил. Пациенты тебя обожали. А у меня вместо пациентов – свидетели и подозреваемые. И они меня не обожают. И правильно делают.
Он встал, подошёл к столу, на котором лежал разобранный телевизор. Беспомощная груда деталей – микросхемы, конденсаторы, резисторы, разноцветные провода.
Горелов повертел в пальцах какой-то транзистор, положил на место.
– Ладно, – сказал он себе уже другим, деловым голосом. – Завтра разберёмся.
Он выключил свет в кабинете, прошёл в спальню, лёг в постель. Но сон не шёл. Долго лежал с открытыми глазами, глядя в потолок, где дрожали отсветы фонарей.
Дарьянов. Чаша. Яд. Белла, которая спокойно пила коньяк, пока человек умирал у её ног. Логинов, который «случайно» выигрывал в лотерею. Шварц, намекавший на устранение хозяина. Вдова, ненавидевшая мужа и не скрывавшая этого. Сысоев, которого шантажом притащили на этот вечер. И Елена. Девчонка, которую он, возможно, спас сегодня от пропасти. А возможно, только напугал ещё больше. «Кто из них? – думал Горелов. – Кто держал в руках этот яд?»
Ответа не было.
***
Незадолго до обеденного перерыва Борис Шварц навестил Логинова. Точка продажи билетов спортивной лотереи помещалась в крошечном киоске на окраине района – пластиковая будка с заляпанным стеклом и скрипучей дверью. Внутри было тесно: два стула, столик, окошко для посетителей и стеллаж с бланками.
Едва приятели кивнули друг другу, Логинов предупредительно поднял указательный палец вверх – жест, означавший: тихо, мы не одни. Возле окна, сгорбившись над столом, какой-то мужчина преклонных лет – по-видимому, пенсионер, судя по потёртому пиджаку и старомодным очкам в металлической оправе – корпел над таблицей прошедшего тиража. Листок с цифрами был густо испещрён карандашными пометками. Время от времени он вздыхал – тяжело, протяжно, – затем аккуратно зачёркивал очередной номер в лежащем перед ним билете.
Шварц понял намёк. Он взял со стеллажа чистый билет, уселся на свободный стул и начал неторопливо заполнять клетки, делая вид, что целиком поглощён процессом. Тишину нарушал только скрип ручки по бумаге.
Наконец пенсионер закончил свои подсчёты, собрал бумажки, кряхтя распрямился, покосился на обоих мужчин с недоверием – и, ни слова не сказав, вышел, притворив за собой дверь. Логинов тотчас запер дверь на ключ, не забыв вывесить снаружи табличку с надписью «Перерыв», и только тогда повернулся к приятелю.
– Ну выкладывай, зачем явился?
В обычных обстоятельствах такой приём – грубый, без приветствий и расшаркиваний – разозлил бы Шварца. Он терпеть не мог, когда с ним обращались как с нижестоящим. Но сейчас было не до мелких дрязг.
– Билетик счастливый захотел приобрести, вот и явился, – ответил визитёр, стараясь держаться спокойно, хотя внутри всё кипело.
– Самое время, – буркнул Логинов, опускаясь на стул и закидывая руки за голову. – Сдаётся мне, скоро все мы займёмся лотереей профессионально. Сам знаешь – хватила Жоржа кондрашка. Стало быть, наши доходы – тю-тю…
– Как знать, как знать, Виктор. – Шварц понизил голос почти до шёпота. – Глядишь, опять золотой ручей потечёт.
– Потечёт… да не тот и не оттуда.
– Откуда надо, помяни моё слово. – Шварц подался вперёд, сверля Логинова взглядом. – Главное – не спешить. Выйти сухими из воды. А забудут про эту глупую историю с Дарьяновым – опять гуляй-веселись…
Логинов посмотрел на приятеля с подозрением – привык никому не доверять.
– Гулять-веселиться мы будем всей компашкой на зоне, – он невесело хмыкнул. – А кое-кто – и на том свете, вместе с Жоржем.
– Как раз потому я и пришёл, – тяжело выговорил Шварц. Лицо его вдруг обмякло, утратив обычную самоуверенность. – Плохи дела, Виктор. Вчера вечером зашла ко мне Мими…
– Ну и что? – Логинов осклабился, блеснув неровными зубами. – Хорошо ль провели времечко?
– Отвали! – Шварц махнул рукой с досадой. – Не до того нынче, не до амуров… – он помолчал, собираясь с мыслями. – Вчера вечером Мими вместе с крошкой Леной вызывали в полицию. Такая вот закрутилась карусель.
– Эка невидаль, – Логинов пожал плечами, но Шварц заметил, как напряглись его плечи. – Знаем мы сказки про белого бычка.
– Тут не до сказок, – в голосе Шварца прозвучала неподдельная тревога. – Голова бы осталась цела. Скверные новости, Виктор. Вызывал их какой-то… – он запнулся, подбирая слова, – какой-то следак Горелов. Чутьё у него, как у охотничьего пса. В два счёта расколол и Лену, и Мими.