Египетское солнце плавилось над Пелузийским мысом. На палубе небольшого судна стояли трое: побеждённый, но всё ещё величественный Гней Помпей Магн, его молодая жена Корнелия Метелла и младший сын — семнадцатилетний Секст. Они смотрели на приближающуюся лодку, в которой сидели несколько человек, включая бывшего центуриона Помпея, некоего Луция Септимия. Полководец, когда-то властвовавший над половиной Ойкумены, поверил в гостеприимство египетского двора — и шагнул навстречу смерти. Септимий ударил его кинжалом первым. За ним — Ахилла и Сальвий. На глазах у жены и сына тело человека, ещё недавно диктовавшего законы Риму, рухнуло на песок, а затем лишилось головы. Птолемею XIII было тринадцать лет; его советники рассудили просто: мёртвый Помпей — отличный подарок Цезарю.
Секст не издал ни крика. Он стоял на палубе и впитывал эту сцену — впитывал, как сухая земля впитывает влагу, до последней капли. Через шестнадцать лет он умрёт похожей смертью — без суда, в чужой земле, убитый человеком, которому сам когда-то сохранил жизнь. А пока — Корнелия в ужасе отвернулась, и судно взяло курс прочь от Египта. Для Секста начиналась жизнь, в которой он никогда больше не поверит слову победителя.
Два брата и обломки великой войны
Семья Помпея распалась стремительно. Старший брат Гней Помпей Младший ушёл в Африку, где Квинт Метелл Сципион, Катон Младший и Тит Лабиен ещё пытались собрать республиканские легионы против Цезаря. Секст присоединился к ним позже, но Африканская кампания рухнула в апреле 46 года при Тапсе: Сципион покончил с собой, Катон в Утике вонзил меч себе в живот.
Оставалась Испания. Там, среди лузитанских гор и старых клиентских связей Помпея Великого, Гней собрал тринадцать легионов и дал Цезарю последний большой бой при Мунде в марте 45 года. Сам Цезарь потом признавался, что никогда не был так близок к гибели: «При всех других битвах я сражался за победу, при Мунде — за жизнь». Но победа всё же осталась за ним. Лабиен пал. Раненый Гней бежал на юг, к Картейе, погрузился на двадцать кораблей — без пресной воды, в спешке и отчаянии. Флот Гая Дидия настиг его через четыре дня. Гней был снова ранен — в плечо и ногу, его несли на носилках. Последний бой он принял у городка Лаврон, на лесистом холме: отказался сдаться, сражался, пока мог стоять, и пал под мечами людей Луция Цезенния Лентона. Голову Гнея отвезли в Гиспалис и выставили на всеобщее обозрение.
Секст уцелел. Двадцатидвухлетний сын Помпея растворился среди лузитанских племён, переждал охоту и начал собирать силы заново. К моменту, когда в Риме на мартовские иды 44 года заговорщики окружили Цезаря и нанесли ему двадцать три удара кинжалами, Секст уже контролировал Бетику и часть Ближней Испании. Местные легионы провозгласили его императором.
Известие о смерти Цезаря застало его в расцвете новой кампании. Казалось бы — вот оно, возвращение. Сенат, напуганный хаосом, спешно назначил Секста префектом флота и побережья (praefectus classis et orae maritimae) и пообещал выплатить колоссальные 50 миллионов аттических драхм в качестве компенсации за конфискованное имущество отца. Марк Антоний сам внёс это предложение. Но политические ветры в Риме той эпохи менялись с калейдоскопической частотой. Не прошло и нескольких месяцев, как Антоний, Октавиан и Лепид сколотили Второй триумвират, и Секст — ещё вчера «законный адмирал» — был включён в проскрипционные списки. Голова сына Помпея Великого была оценена так же, как головы убийц Цезаря.
Остров убежища
Секст сделал единственно верный ход: ушёл на Сицилию. Остров оказался идеальной базой — плодородный (хлебная житница Рима с III века до н. э.), с удобными портами, расположенный ровно на пересечении морских путей между Италией и Африкой. Секст занял Мессану, Тиндариду, Милы — города сдавались ему один за другим, а Сиракузы открыли ворота добровольно.
И вот тут начинается самое интересное — то, ради чего мы, собственно, и затеяли этот долгий рассказ. Секст Помпей не просто отсиживался на острове. Он строил альтернативный Рим.
Давайте на секунду задержим дыхание и представим себе Сицилию 42 года до н. э. Италия по ту сторону Мессанского пролива кипит от ужаса проскрипций: триумвиры составили списки из примерно 300 сенаторов и 2 000 всадников, чьё имущество подлежало конфискации, а головы — денежной награде. Для свободнорождённого награда составляла 25 000 денариев (это примерно 6,25 килограмма серебра — многолетний заработок квалифицированного ремесленника). По всей Италии отряды конников выламывают двери вилл, волокут седовласых сенаторов на форумы и отсекают головы, чтобы предъявить триумвирам и получить свои деньги. Те, кому удалось бежать, — сенаторы, всадники, их жёны и дети, их рабы и клиенты — грузятся на рыбацкие лодки, купеческие галеры, плоты, всё что плавает, и под покровом ночи уходят на юг, к Мессанскому проливу.
И там, за проливом, их встречает Секст Помпей. Не просто как военачальник — как спаситель. Он принимает всех. И это ключевой факт, отделяющий его от обычного полевого командира: к Сексту бежали не только аристократы, но и тысячи рабов. Триумвиры пришли в ярость. Представьте себе римского патриция, который лишился трети своих рабов — они просто сбежали ночью, прослышав, что на Сицилии Помпей даёт свободу. Экономика италийских вилл, державшаяся на рабском труде, затрещала по швам. Доходило до того, что весталки — хранительницы священного огня Рима — публично молились о прекращении этого бегства. А Секст тем временем чеканил серебряные денарии, на которых красовался маяк Мессаны, статуя Нептуна с трезубцем и морское чудище Сцилла, а по кругу шла легенда: PRAEF·CLAS·ET·ORAE·MARIT·EX·S·C — «Префект флота и морского побережья по постановлению Сената». Легитимность, утверждённая металлом.
Флот Секста был построен с нуля. Основу составляли лёгкие манёвренные суда — либурны и биремы, построенные на сицилийских верфях и укомплектованные местными моряками, прекрасно знавшими коварные течения Мессанского пролива. Адмиралами при нём служили вольноотпущенники: Менодор (он же Менас), Менекрат, Демохар. Бывшие рабы командовали эскадрами и одерживали победы над римскими консулярами — случай в римской истории почти немыслимый. Для Секста это не было проблемой: он и сам называл себя «сыном Нептуна» и появлялся на публике в лазурной тоге — цвете моря и морского божества.
Октавиан попытался сломать эту конструкцию силой. В 42 году его легат Квинт Сальвидиен Руф подошёл к Мессанскому проливу с тяжёлыми кораблями. Секст принял бой у Сциллейского мыса — и лёгкие помпеянские суда, танцуя на волнах, в которых их экипажи выросли, измотали неповоротливых римлян. К тому же из пролива хлынуло знаменитое течение, с которым местные моряки умели работать, а римляне — нет. Сальвидиен дал сигнал к отступлению, потеряв множество кораблей. Секст отчеканил по этому случаю денарий с изображением Сциллы и триумфальной надписью. Блокада Италии ужесточилась.
Зерно перестало поступать в Рим. А теперь — важный контекст. Город Рим в I веке до н. э. потреблял около 27–30 миллионов модиев зерна в год (примерно 200 000 тонн). Взрослый римлянин в среднем съедал до 4 римских фунтов (около 1,3 кг) хлеба в день. Значительная доля этого зерна шла морем из Сицилии, Сардинии и Египта. Когда Секст перекрыл морские пути, цены на хлеб на римских рынках взлетели в несколько раз. Начались голодные бунты. Толпа на форуме требовала от триумвиров одного: договаривайтесь с Помпеем.
И триумвиры — властелины мира, победители Брута и Кассия при Филиппах — вынуждены были ехать на поклон к человеку, которого они же объявили вне закона.
Пир на палубе и несделанный выбор
Весной 39 года до н. э. Октавиан и Антоний прибыли к Мизенскому мысу, что на северном берегу Неаполитанского залива. Секст не сошёл на берег. Его корабль встал на якорь у специально сооружённого помоста, и переговоры шли между палубой и берегом — жест, полный недоверия и достоинства. Аппиан и Дион Кассий сохранили поразительные детали.
Секст потребовал места в триумвирате — вместо Лепида. Октавиан, которому было тогда 24 года, крикнул через воду: «Нет! Мы этого не обсуждали!» Переговоры едва не сорвались. Но выручили посредники: Луций Скрибоний Либон, тесть Секста и одновременно свойственник Октавиана (сестра Либона, Скрибония, была тогда женой Октавиана), а со стороны триумвиров — Гай Цильний Меценат. Договорились о компромиссе: Секст сохраняет Сицилию, Сардинию, Корсику и получает в придачу Пелопоннес; ему обещают консульство на 33 год, авгурат и выплату компенсации его сторонникам. В обмен Секст обязуется снять блокаду, возобновить подвоз зерна и прекратить приём беглых рабов. Мизенский договор был подписан — и отпразднован с поистине римским размахом.
Вот здесь и происходит сцена, которую обожали античные историки — и которую Шекспир позже вывел в «Антонии и Клеопатре». Секст принимает триумвиров на своём флагманском корабле. Пир в разгаре. Вино льётся рекой. И тут Менодор, адмирал-вольноотпущенник, наклоняется к уху Секста и шёпотом предлагает: «Хочешь, я обрублю канаты, и ты станешь властелином мира?» — имея в виду: убить Октавиана и Антония прямо сейчас, на корабле. Момент истины. Один удар — и гражданская война заканчивается. Секст, поразмыслив, отвечает: «Ты должен был сделать это, не спрашивая меня. А теперь — нет. Я не запятнаю честь предательством».
Красиво. Благородно. И — роковая ошибка. Честь для Секста Помпея всегда значила больше тактической выгоды. Именно этот отказ стоил ему всего. Через несколько месяцев договор уже трещал: Антоний не спешил отдавать Пелопоннес, Октавиан — возвращать имущество проскрибированным, а беглые рабы продолжали прибывать на Сицилию, как будто никакого договора и не было. И в довершение всего Менодор — тот самый, что предлагал убить триумвиров, — в 38 году переметнулся к Октавиану, сдав ему Сардинию и Корсику вместе с флотом из шестидесяти кораблей и тремя легионами. Октавиан на радостях пожаловал бывшему рабу золотые кольца всаднического достоинства и место за своим столом. Потом Менодор ещё раз перебежит обратно к Сексту, потом опять к Октавиану — но это уже были судороги человека, утратившего внутренний компас. Для Секста же потеря Менодора стала началом конца.
Гарпакс и уроки озера Аверн
Октавиан понял: чтобы победить Секста, нужен флот совершенно иного типа. И он обратился к единственному человеку, которому доверял безоговорочно, — Марку Випсанию Агриппе, своему ровеснику и другу детства.
Агриппа принялся за дело с инженерным размахом. Зимой 37 года до н. э. он выбрал место, которое Секст не мог контролировать: внутренние озёра Кампании — Лукринское и Авернское, скрытые от моря узкой полосой берега. За несколько месяцев здесь был построен Портус Юлий — первый в римской истории искусственный военный порт. Агриппа прорыл канал, соединивший Авернское озеро с Лукринским, затем — второй канал из Лукринского озера в Тирренское море. Использовали пуццолановый бетон — смесь вулканического пепла с известью, которая твердеет под водой. Получился защищённый бассейн, невидимый со стороны моря, где можно было спокойно строить и тренировать флот.
Двадцать тысяч гребцов — бывших рабов, которым пообещали свободу в обмен на службу, — учились здесь слаженной работе на вёслах. Агриппа строил корабли принципиально новые: тяжёлые, широкие, с высокими бортами и вместительными палубами. Каждый такой корабль мог принять на борт до 120 морских пехотинцев. И главное — гарпакс.
Опишем это устройство подробнее, потому что оно изменило ход войны. Гарпакс представлял собой окованный железом брус длиной около двух метров (пять римских футов), с массивным крюком на конце. Брус выстреливался с корабельной баллисты — метательной машины, похожей на гигантский арбалет. Крюк впивался в борт вражеского судна; через систему блоков и канатов корабль противника подтягивался к борту агриппова судна, и по перекидным мостикам на палубу врывались легионеры. Лёгкие помпеянские галеры, рассчитанные на таран и манёвр, оказались совершенно беззащитны против этой тактики. Секст позже скажет, что бой с кораблями Агриппы «был больше похож на штурм крепостей».
Летом 36 года до н. э. на Сицилию двинулись сразу три флота. Агриппа — с севера. Тит Статилий Тавр со 120 кораблями, одолженными Антонием, — с востока. Лепид с африканскими легионами (тысяча грузовых судов, 12 легионов, 5 000 нумидийских всадников) — с юга. Секст мог выставить против этой армады около 200 кораблей и 8 легионов.
Первые стычки складывались для Октавиана катастрофически. В августе у Тавромения его войска были разбиты, сам он ранен и едва не попал в плен — по легенде, даже просил раба Прокулея убить его, чтобы избежать позора. Шторм разметал часть римских кораблей. Но Агриппа методично давил: взял Тиндариду, отрезал Секста от снабжения.
Третьего сентября 36 года до н. э. у мыса Навлох сошлись два флота — по 300 кораблей с каждой стороны. Это была одна из крупнейших морских битв античности. Гарпакс сделал своё дело. Агриппа потерял три корабля. Секст — двадцать восемь потопленными, семнадцать спаслось бегством, остальные были сожжены или захвачены. Флота больше не существовало. Секст с семнадцатью уцелевшими кораблями ушёл в Мессану, погрузил то, что осталось, и взял курс на восток. Восемь легионов Луция Плиния Руфа на западе Сицилии он бросил — они сдались без боя.
Октавиан, войдя на остров победителем, устроил показательную расправу. Тридцать тысяч беглых рабов были возвращены прежним владельцам, а шесть тысяч — те, чьих хозяев не нашли, — посажены на кол вдоль дорог Сицилии. Цветущий остров был разорён и оправился лишь десятилетия спустя. Что касается Лепида — третий триумвир попытался предъявить права на Сицилию, но его собственные легионы перешли к Октавиану. Лепида лишили всех полномочий, оставив лишь титул великого понтифика, и отправили в ссылку. Второй триумвират фактически стал дуумвиратом.
Финал в Милете
Секст прибыл на Лесбос, где когда-то мальчиком ждал отца перед роковым плаванием в Египет. Теперь ему было около тридцати двух. Отсюда он отправил послов к Антонию в Александрию — предлагал союз против Октавиана. Но пока Антоний воевал с парфянами, Секст, потеряв терпение, начал действовать самостоятельно. В начале 35 года он высадился в северо-западной Малой Азии с остатками войск, занял Лампсак, Никею и Никомедию. Наместник провинции Азия Гай Фурний, старый друг его отца, не решился вступить в бой без приказа Антония.
Но из Сирии уже шёл Марк Тиций — племянник Луция Мунация Планка, приближённого Антония. У Тиция было 120 кораблей, к которым вскоре присоединились ещё 70, переброшенных из Сицилии. Секст, понимая безнадёжность морского боя, сжёг свои корабли, включил экипажи в сухопутную армию и попытался прорваться через Вифинию в Армению.
Здесь его настигло последнее предательство. Сводный брат Секста — Марк Эмилий Скавр — выдал врагам план ночной вылазки. У фригийского городка Мидейон конница галатского царя Аминты настигла отряд Секста. Сопротивление было бесполезно.
Секст предложил сдаться лично Гаю Фурнию — старому другу отца, на условиях личной безопасности и встречи с Антонием. Фурний ответил: «Я не уполномочен. Обратись к Тицию». Но Секст не хотел сдаваться Тицию — и на то была причина. Несколько лет назад, когда отец Марка Тиция, Луций Тиций, был проскрибирован и бежал к Сексту на Сицилию, Секст пощадил и отца, и сына. Теперь Марк Тиций командовал армией, посланной убить своего бывшего спасителя.
Летом 35 года до н. э. пленного Секста доставили в Милет и казнили без суда. Римского гражданина — без суда, как когда-то его отца. Античные источники расходятся: Дион Кассий утверждает, что Антоний в первом письме приказал казнить, во втором — отменил приказ, но Тиций выполнил первый; Аппиан предполагает, что инициатором был Планк; третьи кивали на саму Клеопатру, которая якобы благоволила Сексту, и Антоний не хотел брать ответственность на себя. Так или иначе, Марк Тиций стал консулом-суффектом в 31 году, но в Риме его ненавидели. Когда он устроил игры в театре Помпея, толпа подняла такой гвалт, что Тицию пришлось спасаться бегством — римляне помнили, чей сын был казнён.
Наследие, написанное победителями
Секст Помпей проиграл. Как проиграли в ту эпоху почти все, кто не носил имя Цезарь. Но масштаб его противостояния поражает. В течение восьми лет — с 44 по 36 год до н. э. — он контролировал моря Центрального Средиземноморья, держал в страхе Рим, вынудил триумвиров к унизительным переговорам, создал на Сицилии режим, в котором бывшие рабы командовали флотом, а проскрибированные аристократы заседали в совете. Ни один другой противник Октавиана — ни Брут, ни Кассий, ни Антоний — не заставил будущего Августа пережить столько военных катастроф.
Октавиан постарался стереть память о Сексте из официальной истории — но полностью это не удалось. В «Деяниях божественного Августа» он именует Секста не иначе как «пиратом», а войну с ним — «войной с беглыми рабами». Монеты Секста переплавляли. Но Аппиан в «Гражданских войнах» рассматривал его как центральную фигуру — человека, который при ином стечении обстоятельств мог бы стать основателем династии Помпеев вместо династии Цезарей. Шекспир вывел Секста трагической фигурой в «Антонии и Клеопатре». А современные историки — Кэтрин Уэлч, Антон Пауэлл — видят в нём не просто пирата и авантюриста, а последнего крупного политического оппонента рождающейся империи.
Секст Помпей оставался сыном своего отца до последнего вздоха — но ещё он был человеком, который попытался построить альтернативу тому миру, где правят проскрипции и конфискации. Человеком, верившим — возможно, слишком наивно — в силу договоров и чести. Его лазурная тога, его серебряные денарии с Нептуном, его отказ убить триумвиров на собственном корабле — всё это штрихи к портрету эпохи, в которой политическое убийство и предательство стали нормой, а не исключением.
Умер Секст так же, как его отец, — без суда, от руки тех, кому имел основания не доверять. Но в отличие от Гнея Помпея Великого, чья голова была предъявлена Цезарю как трофей, Секст остался в народной памяти не казнённым врагом, а неудобным призраком Республики. Марк Тиций, убив его, выиграл консульство, но проиграл репутацию. Театр Помпея, подаривший триумфатору когда-то его величайший день, для его младшего сына стал местом посмертного реванша — пусть и молчаливого, выкрикнутого римской толпой, которая в час игр прогнала убийцу прочь.
Как вы думаете: мог ли Секст Помпей — имей он чуть больше политической беспринципности и чуть меньше фамильной гордости — действительно изменить судьбу Рима и остановить превращение Республики в Империю? Или его трагедия была предопределена тем простым фактом, что в I веке до н. э. честь и договороспособность уже ничего не решали?