В нашем коллективном воображении стрелец — это непременно бравый молодец в алом кафтане, сжимающий в одной руке пищаль, а в другой — грозный бердыш, широкий топор на длинном древке, одним своим видом внушающий ужас неприятелю. Этот образ, растиражированный кинематографом и книжной иллюстрацией, кажется незыблемым и уходящим корнями в седую древность. Однако если мы откроем подлинные документы эпохи Ивана Грозного — того самого царя, который и создал стрелецкое войско, — нас ждет обескураживающее открытие.
В распоряжении историков имеется внушительный корпус источников середины XVI века: подробнейшие миниатюры Лицевого летописного свода, донесения иностранных послов, разрядные книги, фиксировавшие вооружение войск. И вот что удивительно: на протяжении десятилетий, пока стрельцы штурмуют Казань, обороняют южные рубежи и сражаются в Ливонии, бердыш не упоминается ни разу — ни словом, ни изображением. Топор, ставший впоследствии неотъемлемой частью стрелецкой экипировки, словно не существует. Это историографическое «слепое пятно» и станет предметом нашего пристального расследования — истории о том, как оружие, считающееся «исконно русским», на самом деле появилось в московском арсенале с опозданием почти на столетие.
Анатомия «лунного топора»: как отличить бердыш от всего остального
Прежде чем отправиться в архивные поиски, необходимо четко определить, о каком именно предмете идет речь — ведь в музейных собраниях и частных коллекциях под бердышом порой понимают слишком многое, от алебарды до обычного плотницкого топора на длинной рукояти.
Бердыш — это контактное древковое оружие рубяще-режущего действия, причем его конструкция настолько специфична, что спутать его с чем-либо иным довольно сложно. Боевая часть представляет собой широкий, серповидно изогнутый клинок, насаженный на длинное деревянное древко, которое в русской терминологии того времени именовалось «ратовищем». Длина ратовища колебалась в пределах от одного до полутора метров — это было именно двуручное пехотное оружие, не предназначенное для кавалерийской сшибки или церемониального ношения.
Главный диагностический признак, позволяющий отличить бердыш от любого другого топора или секиры, — наличие «косицы». Так называлась оттянутая вниз, вытянутая часть лезвия, которая не была предназначена для нанесения удара, а служила сугубо конструктивной цели: именно через косицу клинок дополнительно фиксировался на древке. Это давало креплению двойную прочность, что было критически важно для тяжелого клинка, испытывающего колоссальные нагрузки при рубящем ударе. Косицу прибивали к ратовищу двумя или тремя гвоздями-заклепками, а затем плотно, виток к витку, обматывали тонким сыромятным ремешком или просмоленной веревкой — архаичный, но исключительно надежный способ фиксации. Иногда, для пущей прочности, каждый виток ремешка дополнительно прибивали к древку маленькими гвоздиками — получалась конструкция, способная выдержать самый яростный удар.
Верхняя часть клинка фиксировалась иначе — через обух, массивную металлическую проушину, в которую вгонялся затесанный подтреугольным конец ратовища. Сквозь специальные отверстия в обухе это соединение также укреплялось гвоздями-заклепками — как правило, от трех до семи штук. Принципиально важно, что бердыш не имел дополнительных петель или муфт для крепления к древку — именно этим он конструктивно отличался от западноевропейской алебарды, у которой система соединения металлической боевой части с древком была принципиально иной. Алебарда, кстати, имела еще и колющее копейное острие на верхнем конце — бердыш же был оружием исключительно рубящим.
Задняя, незаточенная часть клинка называлась обухом, а противоположный лезвию тупой край — тупьем. Нижний конец ратовища делался овальным в сечении и снабжался железным наконечником — втоком, или подтоком. Эта деталь имела двойное назначение: предохранять дерево от разрушения при упоре в землю и обеспечивать само это упирание — тяжелая пищаль требовала надежной подставки при стрельбе, и бердыш, воткнутый подтоком в землю, служил стрельцу импровизированным сошником. Для удобства ношения на ратовище крепились пробои с кольцами, в которые продевался погонный ремень — в походе бердыш носили за спиной.
Загадка отсутствия: почему молчат источники до 1580-х годов
Проведем мысленный эксперимент: представим, что бердыш — исконное оружие русской пехоты, известное с незапамятных времен. В таком случае мы вправе ожидать, что чем дальше в глубь XVI века мы будем погружаться, тем больше упоминаний этого оружия встретим. Реальность, однако, демонстрирует обратную картину: при движении от XVII века к XVI-му бердыш не множится в документах, а бесследно исчезает.
Барон Сигизмунд фон Герберштейн, посол Священной Римской империи, посетивший Московское государство дважды — в 1516 и 1526 годах, — оставил подробнейшие «Записки о Московии», снабженные собственноручными иллюстрациями. Это был дотошный и наблюдательный дипломат, прекрасно разбиравшийся в военном деле. В его описаниях русской пехоты фигурируют и топоры, и ярко выраженные секиры, напоминающие по очертаниям позднейшие посольские топоры, — но бердыша, с его характерной косицей и широким лунообразным лезвием, нет и в помине. Если бы такое эффектное оружие существовало в московском войске, эрцгерцогский посол едва ли обошел бы его вниманием.
Три десятилетия спустя, в 1557–1558 годах, Россию посещают англичанин Антоний Дженкинсон и венецианец Марко Фоскарино. Оба внимательно изучают военный потенциал Московии — их донесения читают при европейских дворах как разведывательные сводки. И вновь: ни слова о бердышах. А в 1560-х годах венецианский аналитик Франческо Тьеполо и вовсе выносит категоричный вердикт: русская пехота, прежде вооруженная луками, теперь «по большей части владеет аркебузом. Они не носят ни копий, ни другого оружия, кроме меча и кинжала». Никакого намека на дополнительное древковое оружие.
Особенно красноречивы изобразительные источники. Миниатюры Царственной летописи — лицевого летописного свода середины XVI века — запечатлели стрельцов в десятках батальных сцен. Вот они ведут огонь из-за деревянных туров, вот укрываются за частоколом из «спис», вот отбиваются от татарской конницы. В руках у них исключительно ручное огнестрельное оружие. Бердыш не появляется ни в одной сцене — а ведь художники летописного свода были современниками событий и стремились к точности деталей. Более того, нет упоминаний бердыша ни в описании первого боевого крещения стрельцов при взятии Казани в 1552 году, ни в реляциях об осаде Полоцка зимой 1563 года — двух ключевых кампаниях, где новая пехота Ивана Грозного проходила проверку боем.
Отсутствие свидетельств — тоже свидетельство, и в данном случае оно говорит о многом: до определенного момента бердыш в русском войске просто не использовался.
1580-е: момент истины
Перелом наступает внезапно и почти в одночасье — настолько резко, что это не может не привлекать внимания. В 1581 году армия польского короля Стефана Батория осаждает Псков — ключевую крепость на западных рубежах Московского царства. Кампания складывается для русских тяжело: польско-литовские войска, закаленные в боях, подступают к городу с серьезными силами. Однако псковичи держатся — и держатся стойко. И вот тут в дневниках и реляциях польских участников похода появляется нечто новое: они отмечают, что русская пехота действует каким-то необычным оружием, которое польские авторы называют «бердышом». Сами поляки с этим оружием знакомы — оно встречалось в пехоте Речи Посполитой и прежде, — но отмечают его эффективность именно в руках московских стрельцов.
Несколько лет спустя, в 1586–1589 годах, в Москву прибывает Джильс Флетчер, посланник английской королевы Елизаветы к царю Федору Иоанновичу. Его миссия оказалась, мягко говоря, не самой успешной в дипломатическом плане — но зато в историю Флетчер вошел как автор фундаментального труда «О государстве Русском», который и поныне остается одним из ценнейших источников по московскому быту конца XVI века. И вот что он пишет о вооружении стрельцов: «У стрельца или пехотинца нет никакого оружия, кроме ружья в руке, бердыша на спине и меча сбоку». Короткая фраза — но какая емкая. Всего через несколько лет после осады Пскова бердыш уже настолько прочно ассоциируется со стрелецким войском, что английский дипломат упоминает его как нечто само собой разумеющееся.
С этого момента — с конца 1580-х годов — упоминания бердыша становятся повсеместными и не вызывающими разночтений. Иностранные путешественники начинают четко отличать бердыш от других типов топоров и древкового оружия — значит, он приобрел устойчивую, узнаваемую форму, стал «типовым» предметом вооружения. В 1661 и 1662 годах о нем пишет Мейерберг, в 1672-м — Рейтенфельс, в 1698–1699 годах — Корб. А в 1674 году шведский военный агент Эрик Пальмквист и вовсе зарисовывает стрелецкий бердыш в натуральную величину со всеми конструктивными деталями — косицей, обухом, подтоком, погонным ремнем, — и даже схематично изображает приемы его боевого использования.
Кузнецы, монахи и князья: как делали и сколько стоили бердыши
К концу XVII столетия бердыш превратился в оружие поистине массовое. Изготовляли его отнюдь не только в государевых оружейных мастерских. Сохранилась любопытнейшая грамота 1656 года, согласно которой архиепископ Вологодский и Великопермский предписывает Спасо-Прилуцкому монастырю изготовить по высланным из Москвы образцам восемнадцать бердышей. Монастырские кузницы — это, согласитесь, не то место, которое в первую очередь ассоциируется с производством боевого оружия. Но перед нами документ, из которого явствует: в условиях затяжных войн XVII века производство вооружений было децентрализовано и охватывало самые разные слои общества.
О масштабах распространения бердышей красноречиво свидетельствуют цифры. В описи имущества князя Василия Голицына — всесильного фаворита царевны Софьи, фактического правителя России в 1680-е годы, — среди прочего значатся: «Бердыш большой прорезной с обухом — цена 13 алтын 2 деньги; два бердыша больших на ратовищах зеленых — цена 20 алтын; 88 бердышей без ратовищ — цена 4 рубля 13 алтын 2 деньги». Чтобы оценить масштаб, переведем эти цифры на более понятный язык. Один алтын равнялся трем копейкам, одна деньга — половине копейки. Таким образом, большой прорезной бердыш стоил около 40 копеек — примерно столько же, сколько хорошая овца или половина коровы. А 88 бердышей, пусть и без древок, оценены в 4 рубля с мелочью — то есть оптом штука выходила существенно дешевле. Наличие такого количества оружия в частном владении вельможи говорит о многом: бердышами вооружали не только стрельцов, но и боевых холопов, выставляемых богатыми землевладельцами в войско.
Железный век подходит к концу
К началу XVIII столетия эпоха бердыша клонится к закату. Петровские реформы перекраивают всю военную машину России, и архаичное древковое оружие стрельцов уступает место штыку — куда более простому и универсальному приспособлению, превращавшему ружье в подобие копья. Последние упоминания бердыша как боевого оружия относятся к первым годам XVIII века, после чего он окончательно переходит в разряд церемониального и музейного инвентаря — того самого, что сегодня можно увидеть в Оружейной палате и других музейных собраниях. Археологические находки подтверждают, что география распространения бердышей охватывала огромное пространство от земель Речи Посполитой до Русского Севера.
Так и получается, что бердыш — оружие, которое мы привыкли считать ровесником стрелецкого войска, — на самом деле появился в московском арсенале с изрядным опозданием, практически одновременно с тем, как сама эпоха стрельцов начала клониться к закату. Он не был свидетелем взятия Казани и не видел первых побед Ивана Грозного — но успел оставить яркий след в памяти современников и потомков, став одним из самых узнаваемых символов русской пехоты допетровской эпохи. История бердыша — наглядный урок того, насколько осторожно следует относиться к устоявшимся историческим образам: зачастую они фиксируют не изначальное положение вещей, а позднейший этап его развития, который мы по ошибке проецируем на всю предшествующую эпоху.
А как вы считаете: почему столь эффективное и простое в производстве оружие, как бердыш, не было взято на вооружение русской пехотой на столетие раньше — ведь, судя по европейским источникам, оружие подобной формы было известно уже в XIV–XV веках? Дело тут в консерватизме военного командования или в каких-то более глубоких технологических причинах?