Три десятка тяжело гружённых телег стояли у пристани Сольвычегодска в последних числах мая 1590 года. Вычегда уже вскрылась, но половодье ещё не спало, и мутная вода лизала брёвна причалов. Вдоль обоза сновали бабы с узлами, мужики в последний раз проверяли упряжь, плакали старухи — снаряжали не на ярмарку. В переднем возке сидел хозяин лет сорока — приземистый, с руками, чёрными от въевшейся соли, — и держал под мышкой грамоту с восковой печатью. Грамота предписывала ему и ещё двадцати девяти таким же семейным людям Сольвычегодского посада и уезда идти за Камень, в неведомую Сибирскую землю, и заводить там пашню. Никто из этих тридцати хозяев ещё не знал, что именно с их обоза начинается трёхвековая эпопея крестьянского переселения за Урал — самая масштабная мирная земледельческая колонизация в русской истории.
Соль земли и соболиного промысла
Чтобы понять, почему царский наказ пришёл именно в Сольвычегодск, а не в Кострому или Ярославль, нужно представить карту Московского государства последней четверти XVI века. Западные рубежи кровоточили после Ливонской войны. Юг жил в ожидании крымского набега. А северо-восток, поморские земли по Вычегде и Сухоне, переживал невиданный расцвет: здесь, на соляных варницах и пушных торгах, вырастали колоссальные состояния.
Сольвычегодск образца 1590 года — это не захолустный городок, а один из богатейших посадов Русского Севера. Строгановы, чья фамилия уже гремела от Белого моря до Урала, владели здесь десятками варниц. Соляной раствор выпаривали в огромных железных цренах — каждая варница давала до десяти тысяч пудов соли в год. При Анике Строганове (1497–1570), основателе династии, семейное дело выросло до масштабов, сопоставимых с бюджетом иного европейского княжества. Вдобавок через Сольвычегодск шёл основной поток сибирской пушнины — той самой «мягкой рухляди», которая давала московской казне до трети всех доходов.
Именно здесь, на стыке торговых путей, скопились люди особого склада: умелые, рисковые, привычные к дальним переходам и суровому климату. Они знали цену хорошему мерину и умели отличить пахотную землю от болотины. Выбор пал на тридцать семей не случайно — их отбирали «на всём посаде и в уезде», проверяя, чтобы «у всякого человека» имелось хозяйство, которое можно поднять и перебросить за тысячу вёрст.
Что везли с собой первые переселенцы
Царский наказ, сохранившийся в актах и многократно цитированный историками — от Миллера до Буцинского, — описывает снаряжение переселенцев с дотошностью, которая сегодня кажется почти трогательной. Каждой семье предписывалось иметь: трёх добрых меринов, трёх коров, двух коз, трёх свиней, пять овец, два гуся, пять кур, двух уток, запас хлеба на год, соху со всем прибором для пашни, телегу, сани и «всякую рухлядь» — то есть домашний скарб, одежду, инструмент. Сверх того поса́дские и уездные люди должны были собрать переселенцам «на подмогу» по двадцать пять рублей каждому.
Двадцать пять рублей в ценах 1590 года — сумма весьма значительная. Для сравнения: хороший конь стоил тогда три-четыре рубля, корова — около рубля. Иными словами, подъёмных хватало на целый табун или небольшое стадо. Государство не просто высылало крестьян на край света — оно снаряжало экспедицию, от успеха которой зависела судьба всех русских гарнизонов за Уралом.
Почему это было так критично? К 1590 году за Камнем уже стояли русские остроги: Тюмень (основана в 1586-м), Тобольск (1587), строился Лозьвинский городок. В них сидели служилые люди — стрельцы и казаки. Хлеб им везли из Поморья — из Чердыни, Соли Камской, Вятки, Устюга. Но «сошные запасы» приходили с перебоями, а в иные годы не доходили вовсе. Цена доставленного за Урал хлеба взлетала до астрономических величин. В 1610–1611 годах, в разгар Смуты, гарнизоны просто голодали. Собственная сибирская пашня была не амбициозным проектом, а вопросом жизни и смерти.
Человек за троном
Формально наказ подписал царь Фёдор Иоаннович — второй сын Ивана Грозного, государь тихий и богомольный, больше интересовавшийся колокольным звоном, чем государственными делами. Но за его спиной стоял человек, без которого не случилось бы ни сибирской колонизации, ни многого другого, — Борис Годунов.
К 1590 году Годунов уже шесть лет был фактическим правителем государства. Шурин царя, брат жены Фёдора Ирины, он обладал титулом «конюшего боярина» и «ближнего великого боярина», но реальная власть его простиралась неизмеримо дальше формальных полномочий. Внешняя политика, торговля, строительство городов, церковные дела — всё замыкалось на нём.
Историки — от Карамзина до современных исследователей, таких как доктор исторических наук Денис Ананьев из Института истории Сибирского отделения РАН, — сходятся в том, что Годунов выстраивал рациональную, последовательную государственную стратегию. Он не метался между проектами, как Грозный в последние годы, а методично, год за годом решал задачи: на западе — сдерживать Речь Посполитую; на юге — парировать крымскую угрозу; на востоке — закрепляться на только что приобретённых землях.
Сибирское направление было для Годунова особенно важным. Он поощрял переселение русского населения за Урал, требовал от воевод относиться к коренным народам «ласкою, а не жесточью», строил остроги и заводил пашню. Именно при нём, ещё в царствование Фёдора, сложилась трёхкомпонентная модель освоения Сибири: военный форпост (острог со служилыми людьми) — торговая фактория (посадские и промышленные люди) — земледельческая округа (пашенные крестьяне). Указ 1590 года запускал третий, самый важный компонент — тот, без которого первые два были обречены на голодное вымирание.
Камень за спиной
Путь из Сольвычегодска в Сибирь в 1590 году был предприятием не менее рискованным, чем плавание через океан. Сначала — вверх по Вычегде на вёслах и бечевой, против течения, с остановками на ночёвку у костров. Затем — волок до Камы. Затем — снова водой до Чердыни, самого восточного русского форпоста. От Чердыни начинался переход через Камень (Уральский хребет): вверх по Вишере, волоком через перевал, затем вниз по Лозьве до Тавды и дальше — до Тюмени и Тобольска.
Весь маршрут занимал несколько месяцев. Семейный обоз с тридцатью семьями, скотом, женщинами и детьми двигался медленно — хорошо, если проходили по пятнадцать-двадцать вёрст в день. Переселенцы ставили временные заслоны от медведей, молились в импровизированных часовнях. Точных данных о том, сколько из тридцати семей добрались до места назначения, не сохранилось. Но косвенные свидетельства, собранные Буцинским по архивам Сибирского приказа, говорят о том, что потери на маршруте были обычным делом: часть людей бежала в пути, часть гибла от болезней и несчастных случаев. До места порой доходило менее половины отправленных.
Тем не менее сам факт, что правительство пошло на этот шаг — и продолжало его в последующие годы, — говорит о серьёзности намерений. В 1590-е годы за Уралом один за другим вырастали остроги: Пелым (1593), Берёзов (1593), Сургут (1594), Тара (1594), Нарым (1596). Гарнизон каждого из них требовал хлеба. Каждый новый острог становился магнитом для следующей волны переселенцев. К 1597 году была проложена Бабиновская дорога — более прямой и удобный путь через Урал, — и поток крестьян за Камень стал нарастать.
Та самая земля
Где именно осели первые тридцать семей? Документы Сибирского приказа, погибшие в пожаре 1626 года, не сохранили имён. Но известно, что переселенцев направляли в район Тюмени и Тобольска — туда, где уже стояли остроги, где воеводы отчаянно нуждались в хлебе и где поймы Туры и Иртыша давали плодородную землю.
По приходе на место каждая семья получала земельный надел и освобождалась от всех податей на два-три года. По истечении льготного срока крестьянин должен был пахать «государеву десятинную пашню»: из расчёта одна десятина казённой земли на четыре десятины собственной, «собинной». Это был разумный компромисс — государство получало хлеб для гарнизонов, крестьянин кормился со своего надела и имел излишки для продажи.
Сибирское крестьянство с самого начала отличалось от закрепощаемого крестьянства Европейской России. Здесь не было помещиков. Здесь земля была в изобилии. Здесь, за Уралом, крестьянин чувствовал себя вольнее, чем где бы то ни было в Московском государстве. Не случайно именно Сибирь на протяжении следующих столетий станет магнитом для беглых — местом, где «власть далеко, а земли много».
Тот же 1590 год, когда тридцать семей отправились за Камень, ознаменовался и другим указом — запретом крестьянских переходов в Юрьев день. В центре страны крепостное право затягивало петлю. На восточной окраине, напротив, открывалось окно возможностей. Два этих разнонаправленных движения — закрепощение в метрополии и вольное заселение на порубежье — стали определяющим противоречием русской истории XVII века.
Эхо через столетия
По ведомостям сибирских городов конца XVII века, только в четырёх западносибирских уездах — Тобольском, Тюменском, Верхотурском и Туринском — насчитывалось более восьми тысяч крестьянских дворов против четырёх с половиной тысяч дворов служилых людей. Крестьянство стало главной силой, превратившей Сибирь из военного плацдарма в обжитую русскую землю.
Волна, запущенная наказом 1590 года, катилась на восток столетиями — через Енисейск и Красноярск, через Илимск и Якутск, вплоть до берегов Тихого океана. В 1637 году правительство отправило на Лену триста семейств и полтораста девиц — «для женитьбы казаков». В 1630-е из одного только Верхотурья перевели в Томск и окрестные остроги восемьдесят пашенных крестьян с семьями и всем «пашенным заводом». Работала та же модель, что и в 1590-м: подмога, льгота, государева десятинная пашня.
Тридцать сольвычегодских семей не были героями-одиночками в духе Ермака. Они не штурмовали вражеских столиц. Их имена не попали в летописи. Но именно они — с сохами, коровами, курами в клетках и мешками ржи на телегах — сделали то, чего не могли сделать ни казачьи сабли, ни воеводские пушки: превратили чужую, настороженную землю в свою.
А как вы думаете — что было важнее для закрепления русских в Сибири: военные походы вроде ермаковского или вот такое тихое, незаметное переселение крестьян с семьями и пожитками? И можно ли вообще отделить одно от другого?