3. «Какой позор, — лихорадочно думал он, почти бегом удаляясь от здания. — Какой неслыханный, дурацкий позор! И ведь надо же было именно мне... В первый же день...»
Из дверей мацестинского корпуса Сергей Аркадьевич вылетел словно ошпаренный. Лицо его пылало багровым румянцем, на лбу выступила испарина, а взгляд был устремлён куда-то в сторону, лишь бы ни с кем не встречаться глазами. Он быстро зашагал по аллее и чувствовал, как под халатом всё ещё горит тело — то ли от горячей ванны, то ли от невыносимого стыда.
Он свернул в тенистую боковую аллею, где никого не было, остановился, прислонившись спиной к стволу старого кипариса, и перевёл дыхание. В ушах всё ещё стоял тот дружный, оглушительный хохот — хором смеялись и женщины, и мужчины, все, кто сидел в коридоре в ожидании своей очереди. А этот визгливый женский голос: «Итальянские, тончайшие!» — Сергей Аркадьевич зажмурился и помотал головой, словно пытаясь стряхнуть наваждение.
«И зачем я только надел эти чёртовы...» — он не договорил даже мысленно, потому что вспомнил, как они тонко затрещали, когда он натягивал их на свои далеко не девичьи ноги.
Нет, так не пойдёт. Надо успокоиться. Надо взять себя в руки. В конце концов, он здесь для того, чтобы поправить здоровье, а не для того, чтобы расстраивать нервы.
Он выпрямился, одёрнул халат и медленно, стараясь обрести утраченное достоинство, побрёл в сторону своего корпуса.
А ведь всё начиналось так хорошо. Всё нравилось ему в этом непривычном, южном мире. И просторная комната с окном в тенистый парк, где по утрам пели какие-то незнакомые птицы. И непривычная чистота, и та особенная тишина, по которой — только теперь, на отдыхе, он понял — он давно уже тосковал в своём городском шуме. И тот размеренный порядок, тот строгий режим, который внушает человеку спокойную уверенность: ты под присмотром, ты в безопасности, здоровье твоё в надёжных руках.
А тут ещё и знаменитые мацестинские ванны, которые, говорят, изгоняют из тела всякие радикулиты, ишиасы, спондилёзы и прочие хвори, что копятся годами. А радикулит у Сергея Аркадьевича был — притаился где-то в пояснице, выжидал своего «звёздного» часа, чтобы в один прекрасный момент уложить хозяина в постель. И поэтому Сергей Аркадьевич всю жизнь побаивался резких движений и тяжёлых сумок.
И вот наступил тот день и час, когда он отправился в лечебное здание Мацесты на свою первую ванну. В отличном расположении духа вошёл он в специальное здание — с высокими потолками, просторными холлами, тихими комнатами для отдыха, с длинным коридором, где терпеливо дожидались своей очереди отдыхающие. Никто не спорил, не шумел, даже почти не разговаривали. Кто читал в телефоне, кто дремал, уронив голову на грудь. Некоторые вязали — и не только женщины, но и мужчины. Говорят, это нервы успокаивает, особенно мужчинам.
Сергей Аркадьевич достал свой мобильный телефон, мельком глянул — нет ли пропущенных звонков — и убрал обратно в карман халата. Приметил свободное кресло у кабины под номером «15» и, положив на колени целлофановый пакет с махровым полотенцем, принялся наблюдать за этой новой для него жизнью. И в который уже раз подумал: зря, ох как зря он раньше пренебрегал южными курортами. Ничего, кроме пользы, такие поездки не принесли бы.
Из кабины вышла сухонькая пожилая женщина, и тут же раздался голос санитарки:
— Пятнадцатая, заходите!
Сергей Аркадьевич встрепенулся и шагнул внутрь кабинки для переодевания. Осмотрелся. На стене — вентиляционная решётка. Вдоль стены — деревянная скамейка, а на ней — аккуратно сложенный прозрачный пакет, будто новый, и в нём что-то.
Он достал это «что-то». Оказалось — тонкие, почти невесомые, словно сплетённые из паутины женские колготки.
Сергей Аркадьевич недоумённо усмехнулся. Колготки? Здесь? В мужской кабине? Но тут же сообразил: это для него, чтобы лежать в них в ванне — санитарки-то женщины, им за голым мужчиной не очень-то удобно ухаживать, да и не положено по правилам. Что ж, логично.
Он разделся и, хотя колготки натягивались с трудом и даже слегка треснули, сделал, как понял. И уже лёжа в тёплой целебной воде, он ещё больше утвердился в правильности своего решения — потому что в дверь тихонько постучали и вошла медицинская сестра, чтобы отметить в санаторной карте процедуру, установить таймер на телефоне — в первый раз полагалось лежать всего пять минут — и предупредить, чтобы он не беспокоился, она зайдёт через пять минут. Хорош бы он был без этих колготок, подумал Сергей Аркадьевич.
Но не прошло и минуты, как из коридора раздался громкий, настойчивый, прямо-таки отчаянный стук.
— Что там ещё? — проворчала санитарка, женщина лет пятидесяти в распахнутом на груди халате, и пошла мимо Сергея Аркадьевича к двери.
— Откройте! — донеслось из коридора. — Я забыла колготки!
— Какие ещё колготки? — не сразу ответила женщина. — Ничего здесь нет.
— Не может быть! Я их оставила в кабине! Итальянские, тончайшие, мне дочка привезла из-за границы. Они должны быть там!
Сергей Аркадьевич беспокойно заворочался в ванне. Уж не те ли самые колготки он с таким трудом натянул? Те самые, что чуть не лопнули?
— Мужчина, — спросила санитарка, заглядывая в кабину. — Вы не видели здесь колготки?
— Не знаю... — неуверенно протянул Сергей Аркадьевич. — Что-то лежало на скамейке. Я... я надел.
— Зачем?! — Санитарка оторопело вытаращилась на него.
— Думал, так надо, — ответил Сергей Аркадьевич, чувствуя, как земля уходит из-под ног. — Мне сказали, что выдают... Я впервые здесь.
И тут он увидел, как санитарка начала медленно сгибаться пополам. А потом выпрямилась, взглянула на него ещё раз и вдруг закричала тонким, почти девичьим голосом:
— Ой, не могу! Ой, умру сейчас! Ой, умру!
Она выбежала в коридор, и оттуда, сквозь приступы хохота, донеслось:
— Он в ваших колготках лежит! В ванне! Думал, выдают! Ой, не могу! Ой, сейчас умру!
И следом грянул дружный, оглушительный хохот всех отдыхающих, что сидели в коридоре. А сквозь него прорвался визгливый женский голос:
— Безобразие! Пусть немедленно снимет! Я буду жаловаться заведующему! Вы обязаны следить за порядком! С таким трудом достала, итальянские, тончайшие, на заказ...
Но её уже никто не слушал. Хохот стоял такой, что, казалось, стены дрожат.
— Снимайте, — сквозь слёзы выговорила санитарка, заглянув к Сергею Аркадьевичу, и снова согнулась чуть ли не до самого пола.
— А чёрт его знал! — только и пробормотал вконец смущённый Сергей Аркадьевич, выбираясь из ванны и натягивая халат.
Он вышел в коридор и словно сквозь строй прошёл между двумя рядами хохотавших людей. Кто-то давился смехом в кулак, кто-то уже не скрывался — лица у всех были красные, мокрые от слёз. А эта женщина в вишнёвом халате всё кричала ему вслед про свои то или французские, то ти итальянские колготки...
...И вот теперь он стоял под кипарисом, пережидая первую волну стыда, и с ужасом думал о том, что среди этих смеявшихся наверняка были отдыхающие из его санатория. Были — он успел заметить двоих знакомых лиц. Узнают или нет? В халате, взмокший, смущённый... Может, и обойдётся.
«Надо сделать вид, что это был не я, — решил он, выпрямляя спину и придавая лицу выражение суровой значительности. — Да-да, это не я. Какой-то другой растерянный мужчина. Только не я».
Он достал из кармана мобильный телефон, делая вид, что срочно кому-то звонит, и быстрым шагом направился к своему корпусу, стараясь ни на кого не смотреть.
Но не всё же в жизни неприятное. Бывает, после полосы неудач вдруг выглянет солнце, и всё становится на свои места. Иначе и жить было бы невозможно. Именно на такой мысли поймал себя Сергей Аркадьевич, когда, уже переодевшись и шагая к автобусной остановке, вдруг увидел Марию Ивановну.
Забыв о том, что ему уже за пятьдесят, что солидному мужчине не пристало бросаться сломя голову к женщине, с которой он знаком всего несколько часов, он, ещё не добежав до неё, выпалил на ходу:
— Мария Ивановна! Вот так встреча! А я себя поедом ел, что не спросил ваш номер телефона. Уже хотел искать вас в вашем санатории. — Он говорил сбивчиво, на одном дыхании, нисколько не заботясь о том, как это выглядит со стороны.
— А зачем вам мой телефон? — в её голосе послышалось лёгкое лукавство.
— Как зачем?.. — Сергей Аркадьевич растерялся, даже слегка покраснел. — Чтобы... ну, чтобы найти вас. Впрочем, если вы против...
— Нет-нет, — улыбнулась Мария Ивановна. — Просто мы могли бы договориться о встрече прямо в аэропорту. И тогда...
— Вот именно! — простодушно признался Сергей Аркадьевич. — Я как-то совсем не догадался. И потом себя за это ругал. Ну, как вы? Как настроение?
— Расположилась хорошо, — вздохнула она. — А настроение... таое себе.
— Почему же?
— Сама не пойму...
— А у меня тоже настроение было не очень, — признался Сергей Аркадьевич и тут же подумал: «Слава богу, она ничего не знает про эти дурацкие колготки. И дай бог, не узнает никогда».
— Мне пора, — спохватилась Мария Ивановна, взглянув на часы. — У меня сейчас процедура.
— Подождите минутку, — Сергей Аркадьевич мягко коснулся её руки. — Теперь-то я вас ни за что не упущу. Давайте договоримся: где и когда?
— Вопрос тянет на эпизод кино, — рассмеялась Мария Ивановна. — Давайте вы сами назначите.
— У морского вокзала? В шесть вечера? — выпалил он и тут же испугался: а вдруг у неё другие планы?
— А что если я опоздаю? — в её глазах заплясали озорные искорки.
— Буду ждать! — радостно, даже как-то по-мальчишески выкрикнул Сергей Аркадьевич.
И в этот миг он почувствовал себя удивительно легко. Откуда, из каких дальних закоулков души вынырнуло это забытое, почти утерянное чувство лёгкого волнения, когда смотришь на женщину и понимаешь: она тебе интересна, и ты, кажется, интересен ей? Сергей Аркадьевич не отдавал себе в этом отчёта. Как не замечала, наверное, и сама Мария Ивановна, что в её глазах появилось больше той самой синевы, что была в них, возможно, много лет назад. Зато он заметил. И сердце его наполнилось тихой, ни на что не похожей радостью.
***
Тот, кто хоть раз отдыхал на юге, знает, какие весёлые, нарядные толпы собираются на набережной. Идут парами, компаниями, реже — поодиночке. А над водой кружат чайки. Отдыхающие бросают им кусочки булок, и птицы, хрипло перекликаясь, хватают угощение на лету, обгоняя друг дружку. И снова вьются, кричат, требуют добавки. Голуби шумной стаей срываются с места, будто по чьей-то невидимой команде. А море шумит, перебирает разноцветную гальку.
На часах Марии Ивановны было уже без пяти шесть, а Сергея Аркадьевича всё нет. Мария Ивановна стояла у парапета и нервно теребила ремешок сумочки. «Не очень-то приятно даме ждать кавалера, — думала она. — Это он должен ждать. Это я могу опаздывать, но никак не он. Наверное, решил, что я и в самом деле могу прийти позже — ведь я же сказала ему: „А если опоздаю?“ Вот он и не торопится. Может, уйти? Или спрятаться за те кусты, а когда он явится, этот несчастный Сергей Аркадьевич, пусть помучается, поищет? А уж потом, когда отчается, выйти...»
Но тут же она отбросила эту мысль. Нет, он не из тех, кто позволяет себе подсмеиваться над женщиной. С ним что-то случилось. Определённо случилось!
И вдруг — вот он! Спешит, чуть ли не бегом, расталкивая отдыхающих.
— Простите, ради бога, — выдохнул он, подбегая. — Задержали в ресторане санатория. Что-то у них на кухне случилось с раздачей.
«Господи, до чего же он простодушен! — подумала Мария Ивановна, с трудом сдерживая улыбку. — Хоть бы что-нибудь посолиднее придумал. Мог бы и вовсе не ужинать».
— Если вы ещё раз опоздаете... — Она погрозила ему пальцем, но глаза смеялись.
— Ни за что! — горячо заверил Сергей Аркадьевич. — Клянусь вам!
— Даже если придется остаться без ужина?
— Даже если без ужина!
— Но тогда вы будете злым, — заметила она.
— Почему это?
— Потому что голодные люди всегда злые.
— А вот и нет, — возразил он. — Я и голодный остаюсь добрым.
— Поразительно! — рассмеялась Мария Ивановна. — Вы тогда просто счастливое исключение.
— Может быть, — смущённо улыбнулся он.
Вот такой незамысловатый разговор у них завязался. Ничего глубокого, ничего особенного. Впрочем, глубина набиралась сама собой — не в словах, а в том, что между словами. В лёгком прикосновении взглядов. В том, как он поправил у неё на плече сползшую лямку сумки. В том, как она не отдёрнула руку.
Что ж, если смотреть на них со стороны — довольно симпатичная пара. Он высокий, подтянутый, несмотря на свои пятьдесят два. Она ему по плечо, стройная, хотя возраст тоже даёт о себе знать. Идут и говорят о всякой всячине: о том, какая сегодня погода, какие смешные голуби на пирсе, какое одинаковое барахло продают в сувенирных лавках...
А прогулочные катера тем временем причаливают и отчаливают. Из динамиков на причале льётся лёгкая, ненавязчивая музыка. И вдруг Мария Ивановна сказала:
— А почему бы нам не прокатиться?
— Отличная мысль! — обрадовался Сергей Аркадьевич.
И вот они уже на корме небольшого прогулочного катера, сидят у самого борта и покачиваются вместе с такими же беззаботными пассажирами.
— Знаете, — тихо сказал Сергей Аркадьевич, глядя на воду. — Я заметил вас ещё в аэропорту. Вы стояли у колонны такая... одинокая. И очень грустная.
— Я и правда была одна, — ответила Мария Ивановна, не отводя взгляда от моря.
— Не только поэтому. Что-то в вашем лице было... щемящее.
— Наверное, думала о детях. О внучках. Они остались дома.
— Я сам временами чувствую себя одиноким, — признался он. — Живу вроде не один, дети, внуки рядом. А иногда, когда все в сборе, мне особенно одиноко. Наверное, потому что нет рядом самого близкого человека...
Голос его звучал задумчиво и мягко. Мария Ивановна слушала и понимала: она тоже часто испытывает то же самое в доме дочери. Правда, она осталась без мужа не потому, что овдовела. Муж жив. Но что толку, если они уже больше десяти лет в разводе? Ей скоро пятьдесят. А что дальше?
И, словно прочитав её мысли, Сергей Аркадьевич добавил:
— И что самое печальное — порой кажется, что впереди уже ничего не светит.
— Ну-ну, зачем же так мрачно, — Мария Ивановна легонько тронула его за руку и вдруг вскрикнула: — Смотрите! Смотрите! Дельфины!
И правда — прямо по курсу из воды вынырнули несколько тёмных спин. Демонстрируя своё изящество, они упруго выскакивали из волн, изгибались и снова уходили в глубину — почти без всплесков, словно ныряли в густое масло.
— Какое чудо! — прошептала Мария Ивановна.
Все, кто был на катере, улыбаясь, смотрели на дельфиньи игры, пока те не начали медленно отставать.
— Не верится, что я здесь, — сказала Мария Ивановна, всё ещё глядя туда, где только что исчезли дельфины. — Рада, что решилась на этот отдых. Это меня подруга-коллега уговорила: «Поезжай, поезжай, отдохнёшь, развеешься».
— Понимаю ваше состояние, — отозвался Сергей Аркадьевич. — Мне тоже очень хорошо. — Он помолчал, собираясь с духом, и добавил: — Мария Ивановна, вы не рассердите.сь, если я вам кое-что скажу?
— Не знаю, пока не скажете, — ответила она, но в голосе уже слышалась мягкость.
— Вы мне нравитесь. Очень.
Наступила пауза. Катер мерно покачивался на волнах.
— И что же я должна на это ответить? — тихо спросила Мария Ивановна.
— Не знаю, — растерянно произнёс Сергей Аркадьевич. — Можете не отвечать.
— А дельфины-то уплыли, — чуть отстранившись, сказала она, и это движение не ускользнуло от него.
Он помрачнел. «Совершил бестактность, — подумал он с горечью. — Слишком рано, слишком резко. Испугал женщину».
— Что же вы замолчали? — спросила она через некоторое время.
— Наверное, потому что сказал лишнее, — грустно улыбнулся он. — И вы, по всей вероятности, приняли меня за этакого курортного ловеласа.
— Ну точно нет, — рассмеялась Мария Ивановна, и смех у неё получился лёгкий, настоящий. — У вас, по-моему, ничего общего с такими не найдётся.
— Так это, с вашей точки зрения, хорошо или плохо? — спросил он, заглядывая в её весёлые глаза.
— А вам обязательно это знать?
— Да, — твёрдо сказал он. — Потому что иначе я не смогу сказать вам ещё кое-что.
— Ну тогда, — она чуть склонила голову к плечу, — тогда чуть-чуть можно быть ловеласом. Так что вы хотели ещё сказать?
— Вы красавица, — выдохнул он.
Мария Ивановна опустила глаза. Помолчала. Потом тихо произнесла:
— Давно уже никто мне такого не говорил. И теперь я даже не знаю — печалиться или радоваться
— Лучше радоваться, — сказал Сергей Аркадьевич.
— Почему?
— Ощущение, — честно признался он.
Когда они вернулись с морской прогулки, то расставаться совершенно не хотелось.
— Давайте зайдём в кафе, — предложил Сергей Аркадьевич.
— С удовольствием, — отозвалась Мария Ивановна.
И они свернули в небольшую уютную кофейню под названием «Веранда», что стояла чуть в стороне от набережной, в тени раскидистых платанов.
Здесь всё располагало к неторопливому разговору. Плетёные кресла, маленькие столики под льняными скатертями, приглушённый золотистый свет бра на стенах.
К ним подошла официантка. Они выбрали пирожные — Мария Ивановна взяла бисквитное с фруктами, Сергей Аркадьевич — песочное с орехами, заказали ещё свежих булочек с корицей и по чашке чёрного чая. И хотя ничего особенного в этом не было — такое же пирожное и такой же чай они могли выпить и дома, — но здесь, в этом мягком свете, под негромкую музыку, глядя на проплывающие за окном тени прохожих, всё казалось удивительно вкусным и радостным.
— Знаете, — сказала Мария Ивановна, отщипывая вилкой кусочек бисквита, — я решила твёрдо: жить так, как жила до этой поездки, я больше не хочу. Отдыхать разучилась совершенно. Всё заботы, заботы... Каждый свободный час посвящала внучкам. Но ведь заботы никогда не кончатся.
— Вы совершенно правы, — подхватил Сергей Аркадьевич. — Нельзя всё время жить в напряжении. Организм этого не прощает.
— Вот я постоянно жалею свою дочь, — продолжала Мария Ивановна. — Хотя она уже взрослый, самостоятельный человек. Но мне всё кажется, что она устаёт больше меня. И я добровольно выхватываю у неё из рук то пятое, то десятое. А тем самым приучаю её к тому, что всё можно переложить на маму. И она уже не задумывается: может, я сама устала и хочу просто посидеть с книжкой или сходить куда-нибудь?
— У меня такая же история, — признался Сергей Аркадьевич. — Я давно уже смирился с тем, что дети эгоистичны. Им всё в первую очередь. Ну, они же молодые, у них работа, семья, дети... А мы...
— Нет, я твёрдо решила, — перебила его Мария Ивановна, и глаза у неё заблестели. — Как только вернусь домой, сразу скажу: «Хватит!» Конечно, я уже не так молода, но...
— Что значит «не так молода»? — перебил её в свою очередь Сергей Аркадьевич. — В том-то и дело, что вы молоды. Это вам дети внушили: бабушка, бабушка... А где вы бабушка? Я бы со стороны ни за что не сказал.
Мария Ивановна смущённо улыбнулась и опустила глаза.
Когда они наконец вышли из кафе, на улице был уже плотный вечер. Но на набережной и на бульваре было светло.
— Молодой человек, а почему бы вам не порадовать вашу девушку розой! — неожиданно раздалось из полутьмы, и на свет вышла очень пожилая женщина с маленькой корзинкой, в которой лежал один цветок. — Последняя сегодня, но хорошая.
Сергей Аркадьевич, не раздумывая, достал деньги и купил розу — светло-розовую, с тяжёлым и крепким бутоном.
— Вот видите, — сказал он, протягивая цветок Марии Ивановне. — Есть же на свете милые и славные люди. Взять хотя бы эту бабушку.
— И чем же она, по-вашему, так хороша? — спросила Мария Ивановна с лёгкой улыбкой, принимая розу.
— А тем, — ответил Сергей Аркадьевич с совершенно серьёзным видом, — что меня она назвала «молодым человеком», а вас — «девушкой».
Мария Ивановна рассмеялась — звонко, легко, как девчонка — и на секунду прижала цветок к лицу, вдохнула его запах.
— Спасибо, Серёжа, — тихо сказала она.
И они пошли дальше, медленно, вдоль моря, которое в вечерней темноте казалось бесконечным и живым, и фонари освещали им путь, и никто вокруг не знал, да и не мог знать, что для этих двоих этот вечер стал особенным — тем самым, который запоминается на всю жизнь.
Подписывайтесь в МАКС "Пойдем со мной", чтобы читать первыми (и поддержать автора в очередной попытке спасти возможность творчества)