Телефон молчал пять лет, и Варвара уже привыкла, как привыкают к шуму холодильника или к тому, что колени по утрам не гнутся.
Она жила на Завеличье, в панельной двушке на четвертом этаже возле школы на Коммунальной. Герман покинул ее одиннадцать лет назад, и с тех пор квартира стала на размер больше, вроде все на месте, а пусто. Кресло его стояло у окна, продавленное, с протертыми подлокотниками, и Варвара иногда клала туда подушку, чтобы не так бросалось в глаза.
В квартире пахло вареной крупой и чем-то аптечным, то ли мазью, то ли бальзамом, который Варвара мазала на колени перед сном.
Утро у нее было расписано, подъем в шесть, каша на воде, таблетка от давления, телевизор. В магазин через два дома ходила через день, покупала одно и то же: хлеб, кефир, пачку творога, иногда яблоки, если не мятые.
Продавщица Люся уже знала, что Варвара всегда берет пакет за четыре рубля и считает сдачу до копейки. Не от жадности, а потому что привыкла.
Мелкая, жилистая, с тугой седой косой через плечо, Варвара выглядела женщиной, которую жизнь сушила долго и упорно, но так и не досушила. Руки у нее были большие, грубые, с набухшими венами: руки огородницы, хотя огорода давно не было. Поверх домашнего платья она носила стеганую жилетку, теплую, даже в июле, потому что «дует из-под двери, а вы не чувствуете, молодые».
Антресоли в коридоре были забиты под потолок. Чемоданы, коробки, старые шторы, удочки Германа, которые никто не забрал. Одна коробка, картонная, перевязанная бельевой веревкой, стояла в самом углу, и на ней синим фломастером было написано «Документы».
Когда Варвара переезжала из трехкомнатной в эту двушку, часть вещей отдала дочери Антонине, в том числе и коробку. Сказала коротко:
– Убери куда-нибудь. Не трогай. Это мое, личное.
Антонина убрала и не трогала, она вообще умела не лезть, куда не просят, хотя это единственное, что у нее получалось.
Впрочем, обо всем по порядку.
Веру Варвара растила сама, потому что Антонина, дочь единственная, работала так, будто от этого зависела жизнь на планете. Инженер на заводе в Великом Новгороде, смена, пересменка, авралы, командировки. Когда Верка родилась, Антонина продержалась дома полтора года. А потом вернулась на завод и привезла дочку бабушке в Псков, пообещав забирать на выходные. Выходные случались раз в месяц, потом реже.
Варвара не жаловалась. Она вообще не жаловалась, а действовала, а если действовать не получалось, то молчала, поджав губы, и считала это достоинством. Герман называл это характером, соседки – упрямством, а Антонина говорила: «ну мама, опять ты».
Верка росла у бабушки и была вылитая Варвара, такая же приземистая, крепкая, с круглым лицом и тяжелым подбородком.
Только характер взяла не бабкин, а деда, Герман всегда говорил прямо, в лицо, никогда не извинялся первым, даже если был неправ. Верка была такая же. В школе дралась с мальчишками, дома спорила с бабкой из-за каждой мелочи. Из-за каши, из-за уроков, из-за форточки, которую Варвара открывала, а Верка закрывала. И так по кругу, пока обе не уставали.
Но при этом они были близки так, как бывают близки люди, которые ругаются каждый день, а ночью одна подтыкает другой одеяло. Верка засыпала под бабкин шепот, а Варвара сидела рядом на стуле и перебирала ее кудрявые волосы.
Мелкие, жесткие, химическая завивка потом легла на них идеально, как на каркас.
Когда Верке исполнилось двадцать два, она познакомилась с парнем из Петербурга. Он приехал в Псков на практику, что-то строительное, Варвара не запомнила, потому что с первой минуты решила, что парень никуда не годится.
Он не плохой, просто чужой, далекий, и Верка от него дурела, а дурная Верка – это стихийное бедствие.
Все случилось в ноябре. Верка объявила, что уезжает в Петербург, что парень нашел ей работу, она будет поваром в столовой при заводе, «нормальная работа, бабушка, не хуже твоей». Варвара поджала губы и промолчала, но потом вечером, когда Верка складывала вещи, она не выдержала.
– Бросаешь, значит, – проговорила она, прислонившись к косяку.
– Я не бросаю. Я уезжаю, – Верка не обернулась, запихивала свитер в сумку.
– Одно и то же.
– Нет, бабушка. Не одно.
– Уедешь и забудешь. Все так делают. У нас в семье все такие, уходят и не оглядываются.
Верка обернулась. Лицо у нее было красное, некрасивое от злости.
– Это ты про кого? Про маму? Так мама хотя бы работает, а не сидит тут со своей гордостью!
Варвара дернулась, будто ее ударили. Потом расправила плечи, подняла подбородок, маленькая, сухая, в своей стеганой жилетке, и процедила:
– Иди. Скатертью дорожка.
Верка ушла. Дверь хлопнула так, что сверху посыпалась штукатурка с потолка. Варвара стояла в коридоре, слушала, как внизу взревел мотор, но не двинулась с места. Пальцы у нее были сцеплены перед собой так, что побелели.
Позвонила Верка один раз, через неделю, сказала коротко:
– Доехала, все нормально.
Варвара ответила «ладно» и повесила трубку. Больше они друг другу не звонили.
Антонина, длинная, нескладная, вечно нервно хрустящая пальцами, моталась между ними, как челнок. Приезжала к матери в Псков раз в два месяца, привозила пирожки с капустой. Потому что Варвара любила именно с капустой, не с мясом. Она осторожно, по десятому разу заводила один и тот же разговор.
– Мам, позвони ей первая. Ну что тебе стоит?
Варвара каждый раз вздрагивала. Не от обиды, от чего-то другого, чего Антонина понять не могла.
– Не буду, – обрывала она. – Сама ушла – сама пускай и живет.
– Ну мам...
– Разговор окончен.
Антонина замолкала, хрустела пальцами под столом, поправляла свой шарф крупной вязки, который носила даже дома, и уходила мыть посуду. Она давно поняла, что мать не переспоришь, но не понимала почему.
Кстати, о матери. О Варвариной матери, то есть.
Антонина как-то завела этот разговор давно, еще когда Герман был жив. Сидели за столом, был чей-то день рождения, и разговор зашел о родне. Антонина спросила:
– Мам, а бабушка Клава? Расскажи про нее. Какая она была?
Варвара положила вилку на стол. Аккуратно, ровно. Посмотрела куда-то мимо дочери и обронила:
– Хорошая была.
И перевела разговор на огурцы. Герман перехватил Антонинин взгляд и еле заметно мотнул головой, мол, не лезь.
Больше Антонина не спрашивала. За все годы Варвара ни разу не рассказала о матери ничего, кроме этих двух слов. Ни одной фотографии на стене, ни одной истории. Будто бабушки Клавы не существовало. Будто Варвара выросла сама по себе, из воздуха, из псковской земли, без корней.
Это была единственная тема, от которой Варвара уходила. Все остальное, включая Германа, работу, болезни и самое худшее, она обсуждала спокойно, коротко, по делу. Но стоило заговорить о матери, и лицо у нее становилось таким, будто она разом постарела на десять лет.
Верка, кстати, тоже замечала. Ей было лет двенадцать, когда она спросила:
– Бабушка, а у тебя мама была?
Варвара молча вышла из комнаты и закрыла за собой дверь.
Пять лет без Верки тянулись ровно, серо, как зимнее псковское небо. Варвара ходила в свой магазин, варила кашу, смотрела телевизор, разговаривала с петрушкой на подоконнике. Иногда вечером брала телефон в руки, смотрела на экран, потом клала обратно и шла мыть посуду.
Тарелок было две, утренняя и вечерняя, мыть их можно было за минуту. Но Варвара терла каждую долго, обстоятельно, будто от чистоты фарфора зависело что-то важное.
А тем временем Антонина, добрая душа, уставшая от роли почтового голубя, уговорила-таки Веру приехать к ней в Новгород. Не мириться, нет.
Просто приехать на выходные, «побыть вместе, мы же семья, Верочка, ну пожалуйста».
Вера приехала в субботу утром. За пять лет она раздалась в плечах от работы на кухне, от тяжелых кастрюль и двенадцати часов на ногах. Волосы завивала мелкими кольцами, и они стояли вокруг головы как шлем. Антонина, увидев ее на пороге, прижала ладонь к губам и молча обняла.
Они пили чай, Антонина рассказывала про работу, Вера молчала, крутила ложку в пальцах. Обе старались не говорить про Варвару, но обе думали только о ней.
После обеда Антонина попросила:
– Верочка, слазь на антресоли, достань чемодан с зимними вещами. Мне высоко, а ты ловкая.
Вера принесла табуретку, залезла, начала двигать коробки. Чемодан стоял в глубине за какими-то свертками. И тут рука наткнулась на картонную коробку, перевязанную бельевой веревкой. «Документы», синим фломастером, крупным почерком, который Вера узнала бы из тысячи. Бабушкин почерк.
– Мам, а это что? – крикнула она.
Антонина выглянула из кухни, вытирая руки полотенцем.
– Бабушкины вещи. Она когда переезжала, оставила. Велела не трогать, говорит, личное.
– А ты не открывала?
– Нет, конечно. Мама сказала «не трогай» – значит, не трогай.
Вера подержала коробку в руках. От нее пахло старой бумагой и чем-то сладковатым, вроде высохших духов. Потом стянула веревку.
Внутри лежали письма, много, штук двадцать, может, больше. В конвертах, обычных, белых, с советскими марками по три копейки. На каждом конверте одним и тем же круглым аккуратным почерком, не бабушкиным, другим, было написано: «Вареньке».
Некоторые конверты были вскрыты, большинство – нет.
Вера села прямо на пол под антресолями и вытащила первое письмо из вскрытого конверта. Бумага пожелтела, чернила выцвели, но прочитать можно было.
«Варенька, доченька. Пишу тебе опять, хотя и знаю, что ты не ответишь. Может, и не прочитаешь. Но мне легче, когда я пишу. Как будто мы разговариваем, а ты просто молчишь».
Вера подняла глаза. Антонина стояла над ней с полотенцем в руках, заглядывая через плечо.
– Мам. Это от кого?
– Понятия не имею. Я же говорю, я не открывала.
Вера достала другое письмо. Потом третье. Руки у нее дрожали, и она никак не могла разгладить лист, потому что пальцы не слушались.
«Варенька, прошел уже год. Ты уехала с Германом своим, и я понимаю, молодая, любовь, все правильно. Но позвони. Я не сержусь. Честное слово, не сержусь. Мне просто голос твой послушать».
Еще одно.
«Три года, Варенька. Соседка Нюра говорит – пускай, взрослая, сама разберется. А я не могу. Ты же моя. Я ночью просыпаюсь и думаю, а вдруг заболела? А вдруг случилось что? И не у кого спросить».
И еще.
«Варенька, я не прошу приезжать. Позвони. Одно слово. Любое. Мне хватит».
Последнее письмо – из вскрытого конверта, значит, Варвара его когда-то все же прочитала. Оно было коротким.
«Доченька, я болею. Ничего страшного, говорят, но ты же знаешь, как я врачей боюсь. Если сможешь – приезжай. Если нет – не сержусь. Я никогда на тебя не сердилась. Мама».
Вера сидела на полу и держала письмо обеими руками. Антонина подошла, заглянула через плечо и медленно опустилась на пол рядом.
– Господи, – выдохнула она. – Это бабушка Клава?
Вера кивнула. Она пересчитала конверты, которые были закрыты. Четырнадцать штук. Четырнадцать писем, которые бабушка Клава отправила, а Варвара не открыла.
– Мам, – Верин голос был чужой, сиплый. – Бабушка... Она ведь сделала то же самое. Уехала и не звонила. Как я.
Антонина молча хрустнула пальцами и закрыла лицо ладонями.
Варвара чистила картошку, когда зазвонил телефон. Она не сразу поняла, что это телефон, отвыкла от звонков. Посмотрела на экран. Номер был незнакомый.
– Алло, – голос был сухой, привычно-недовольный.
– Бабушка…
Нож выскользнул из пальцев и стукнул о миску. Картофелина покатилась по столу, упала на пол.
– Бабушка, это я. Вера.
Варвара молчала. Прижимала телефон к уху обеими руками, будто боялась, что голос пропадет.
– Бабушка, прости меня. Прости, пожалуйста.
Варвара открыла рот. Потом села на табуретку, потому что ноги перестали держать.
– Ты нашла письма, – голос у Варвары упал до шепота.
– Да.
Долго молчали. Где-то за спиной у Веры булькал чайник на Антонининой кухне.
– Она мне писала, – Варвара наконец заговорила. – Мама. Семь лет писала. А я не открывала. Куча конвертов, Верка. Глупая была.
– Я прочитала.
– Она ушла, а я так и не позвонила. Даже на прощание опоздала. Антонина позвонила, что мама в больнице, а пока собралась, пока доехала...
Голос у нее оборвался. Варвара зажмурилась, вдавила ногти свободной руки в ладонь.
– Бабушка, – всхлипнула Верка на том конце провода. – Я тоже глупая. Но я хотя бы позвонила.
Варвара сидела на табуретке посреди своей кухни на Завеличье, маленькая, в стеганой жилетке поверх домашнего платья, с картошкой на столе, и плакала, беззвучно, некрасиво. Первый раз за двадцать три года. Плакала она не о Верке.
Плакала о матери, которая выводила «Варенька, позвони» на конвертах, но их никто не вскрывал. И о себе, двадцатидвухлетней, гордой, уехавшей за Германом и решившей, что взрослость – это уйти и не оглядываться.
– Приезжай, – выдавила она. – Слышишь? Приезжай.
– Приеду, бабушка.
Варвара положила телефон на стол. Вытерла лицо рукавом и долго сидела, смотрела в окно, где темнело майское небо над школой на Коммунальной.
Потом встала, прошла в коридор и набрала номер Антонины.
– Тонь, – голос у нее был глухой, севший. – Коробку ту, с документами, не выбрасывай. Я заберу. Мне надо дочитать. автор Даяна Мед