Он выключил рацию. Просто протянул руку, щёлкнул тумблером — и всё. Тишина в наушниках. Двадцать минут назад диспетчер в Хельсинки пожелал ему доброго пути до Стокгольма. Теперь никакого Стокгольма не будет.
Матиас Руст (произносится «Мати́ас Руст»), восемнадцать лет, пятьдесят часов самостоятельного налёта, взял штурвал левее и повёл свой крошечный «Цессна-172» (произносится «Се́ссна») на восток. Туда, где на радарах уже зажигались тревожные метки.
Это был четверг, 28 мая 1987 года. В Советском Союзе праздновали День пограничника.
Да, именно так. День пограничника.
За полгода до этого Матиас сидел перед телевизором в родительском доме в Веделе, тихом городке под Гамбургом, и смотрел новости из Рейкьявика. Рейган и Горбачёв — американец с вечным прищуром и советский генсек с родимым пятном на лбу — разошлись, не подписав ничего. Саммит рухнул. Ядерные ракеты средней дальности остались на местах.
Для Западной Германии это значило одно: в случае войны они — первые. Матиасу было семнадцать, и он с детства боялся двух вещей: атомной бомбы и того, что никогда не станет пилотом. Со временем оба страха сплелись в одну идею. Безумную — как сказали бы взрослые. Гениальную — как казалось ему самому.
Если он, мальчишка на спортивном самолётике, пролетит сквозь «железный занавес» и останется жив, значит, Советский Союз — не «империя зла». Значит, Горбачёву можно верить. Значит, Рейган ошибается.
Он назвал это «воображаемым мостом» между Востоком и Западом.
В рюкзаке у него лежал мотоциклетный шлем — на случай жёсткой посадки, — и двадцатистраничный манифест «Игония» (произносится «Иаго́ния») с планом всемирной демократии. Ему было восемнадцать.
Две недели до этого Матиас вылетел из Гамбурга на арендованной «Цессне». Маршрут — Фарерские острова, Исландия, Норвегия, Финляндия. Родителям сказал: набираю часы для профессиональной лицензии. Никто не знал, что каждая миля этого путешествия — репетиция. Он проверял себя. Долгие перелёты над открытой водой. Навигацию по приборам. Нервы.
В Рейкьявике Матиас пришёл к белому особняку Хёвди (произносится «Хёвди»), где в октябре 1986-го Рейган и Горбачёв не смогли договориться. Дверь была заперта. Он постоял у крыльца. «Я будто прикоснулся к духу этого места, — скажет потом. — Это дало мне решимость».
К 25 мая он добрался до Хельсинки. Три дня метался по гостиничному номеру: «да — нет — да — нет — ты сумасшедший — но это правильно». Ночью 27-го почти не спал. Утром заправил полный бак, проверил погоду, подал план на Стокгольм — запасной вариант, если струшу.
В 12:21 взлетел.
Через двадцать минут выключил связь и повернул на юго-восток. Финские диспетчеры забили тревогу. Спасательный вертолёт обнаружил масляное пятно на воде — Матиас предусмотрительно сбросил в залив пустые канистры. Финны решили, что самолёт упал, и начали поисковую операцию. А он уже пересёк невидимую черту и шёл над эстонским побережьем.
В 14:29 советский радар засёк неопознанную цель. Объекту присвоили номер 82/55. Три зенитно-ракетных дивизиона привели в боевую готовность. С аэродрома Тапа подняли два «МиГ-23» (произносится «МиГ-двадцать-три»). Пилот старший лейтенант Пучнин доложил: вижу белый спортивный самолёт, похож на наш «Як-12» (произносится «Як-двенадцать»). Запросил разрешение на поражение.
Разрешения не дали.
Почему? Потому что после трагедии с южнокорейским «Боингом» в 1983 году вышел приказ: гражданские самолёты не сбивать ни при каких обстоятельствах без личного решения высшего командования. А высшее командование во главе с Горбачёвым и министром обороны Соколовым находилось в Восточном Берлине — на совещании стран Варшавского договора.
МиГи ушли на базу. Цель передали соседнему округу ПВО.
Это было только начало цепочки.
В 15:00 Матиас проходил над Псковом. Здесь шли учебные полёты, и в воздухе находилось около двенадцати машин. Ровно в три часа по графику менялись коды системы опознавания «свой-чужой». Молодые пилоты, как водится, запаздывали с переключением. Оперативный дежурный, чтобы не перестрелять своих, приказал присвоить статус «свой» вообще всем целям в зоне. Всем.
И немецкой «Цессне» — тоже.
Дальше — больше. Под Торжком накануне разбился бомбардировщик «Ту-22» (произносится «Ту-двадцать-два»). В воздухе кружили поисковые вертолёты. Маленький тихоходный самолётик приняли за один из них. Ещё одна случайность. Ещё один шанс.
А над Селигером отметку «Цессны» вообще сочли метеорологическим образованием — вместе с семью другими объектами, дружно летящими по ветру.
Но самый поразительный подарок судьба приберегла напоследок. Когда Матиас вошёл в зону ответственности Московского округа ПВО — самого защищённого участка страны, — там как раз проводили регламентные работы. Автоматизированную систему управления отключили. Кто отдал приказ — не установили до сих пор.
Около семи вечера «Цессна» появилась над центром Москвы. Матиас сделал несколько кругов. Кремль отпал сразу: сядешь за стены — КГБ арестует, и никто ничего не узнает. Нужна публичность. Он нацелился на Красную площадь, но там было слишком много людей.
И тут случилось последнее звено в цепи невероятных совпадений. Накануне с Большого Москворецкого моста убрали троллейбусные провода — плановая замена. И растяжки с праздничными лозунгами над Васильевским спуском — тоже сняли. Единственный день в году, когда этот клочок неба был чист.
Матиас включил посадочные огни и пошёл на снижение. Люди на земле махали ему руками — думали, воздушное представление.
Сотрудник ГАИ — обычный советский гаишник с жезлом, имени которого история не сохранила, — глянул вверх, смекнул, что мальчишке нужна полоса, и вручную переключил светофор. Загорелся красный. Машины встали.
В 19:10 колёса «Цессны» коснулись брусчатки Васильевского спуска.
Собралась толпа. Из кабины выбрался парень в красном лётном комбинезоне — а вылетал-то он из Хельсинки в джинсах и зелёной рубашке: где-то по пути, видимо, всё-таки приземлялся, переодевался, заправлялся. Молодой москвич, говоривший по-английски, спросил: ты откуда?
— Из Германии.
Толпа заулыбалась: а, ГДР, свои, социалистические!
— Из Западной Германии.
Улыбки сменились изумлением.
Какая-то женщина протянула ему каравай хлеба — символ дружбы. Матиас, ещё не совсем понимая, что происходит, начал раздавать автографы. Выводил на клочках бумаги: «HAMBURG-MOSCOW». Прохожие хлопали его по плечу, жали руку. Кто-то снимал на фотоаппарат. Британский врач Робин Скотт, оказавшийся на площади с видеокамерой, заснял всё от первого круга над собором до рулёжки.
Час спустя подъехали люди в штатском. Вежливо, но твёрдо оттеснили толпу. Нарушителя увели на Лубянку. А ещё через несколько часов мир облетела новость, в которую никто не мог поверить.
Суд начался 2 сентября 1987 года. Матиас стоял перед судьёй Тихомировым — невысокий, аккуратно подстриженный, в светлой рубашке, — и говорил тихим, но твёрдым голосом:
«Я надеялся на возможность встретиться с советским руководством, особенно с господином Горбачёвым. Как я вижу это сегодня — это преступление. Я бы не повторил».
Следователи КГБ, надо отдать им должное, разобрались честно. Никакого шпионажа. Просто мальчишка-идеалист — и череда невозможных случайностей. Один из них сказал Русту: «Вы, видимо, в рубашке родились».
Приговор: четыре года исправительной колонии за хулиганство, нарушение границы и правил полётов.
Лагеря он не увидел — весь срок провёл в Лефортовской тюрьме. А через четырнадцать месяцев, в августе 1988-го, его помиловали. Горбачёв и Рейган как раз готовились подписать договор о ликвидации ракет средней дальности, и жест доброй воли оказался кстати. Матиас вернулся в Германию — в аэропорту Франкфурта его ждала толпа журналистов, которым он не сказал ни слова: семья продала эксклюзивные права журналу Stern за сто тысяч марок.
Но настоящий ураган этот полёт устроил не в жизни Руста, а в советской военной машине. Горбачёв, вернувшись из Берлина, созвал экстренное заседание Политбюро. Министр обороны маршал Сергей Соколов — в отставку. Главком ПВО маршал авиации Александр Колдунов — в отставку. За ними — командующие родами войск, начальники округов, ещё и ещё. Около трёхсот высших офицеров лишились должностей. Такой чистки советская армия не видела с 1937 года.
Горбачёв убрал противников перестройки руками мальчишки с компасом. Сам того не желая, Матиас Руст стал инструментом большой политики. Москвичи отреагировали в своём стиле: Красную площадь немедленно окрестили «Шереметьево-3».
Сам Матиас позже скажет в интервью: «Я правда думал, что помогаю Горбачёву». И, если вдуматься, может быть, так оно и было.
Дальнейшая жизнь человека, однажды обнулившего самую мощную систему ПВО в мире, оказалась невесёлой. В ноябре 1989-го, работая санитаром в больнице — альтернативная служба вместо армии, — он ударил ножом коллегу, которая отвергла его ухаживания. Два с половиной года немецкой тюрьмы. Потом кража кашемирового свитера, потом обвинение в мошенничестве. Лицензию пилота у него отозвали сразу после возвращения из СССР — и он больше никогда не поднимался в небо.
В разное время он называл себя профессиональным игроком в покер, аналитиком цюрихского инвестиционного банка, учителем йоги. Принял индуизм, собирался открыть школу йоги в Гамбурге. В интервью 2012 года сказал о себе: «Я всегда был немножко чудаком».
Его «Цессна» с регистрационным номером D-ECJB была продана в Японию, несколько лет выставлялась там как экспонат, а в 2008-м вернулась в Германию. Сегодня она стоит в Немецком техническом музее Берлина — маленький бело-синий самолётик, который когда-то перелетел через «железный занавес» и изменил ход истории.
Я часто думаю: что это было вообще? Подвиг? Глупость? Авантюра чистой воды? Мальчишеский идеализм, помноженный на невероятное везение?
Наверное, всё сразу.
Матиас Руст не остановил Холодную войну. Не разоружил сверхдержавы. Его «Игония» так и осталась двадцатью страницами никому не нужного текста. Но один восемнадцатилетний парень с пятидесятью часами налёта доказал простую вещь: любая система, даже самая грозная, — это всего лишь люди. С их усталостью, растерянностью, страхом взять на себя ответственность. И иногда, очень редко, этой растерянности достаточно, чтобы мальчишка на спортивном самолёте пролетел там, где не прошёл бы ни один бомбардировщик.
Он сел не на Красную площадь — на Васильевский спуск. Но в памяти мира эта история навсегда осталась как «посадка на Красной площади».
А в вашей семье передавались истории о тех временах? Что говорили родители, бабушки, дедушки про тот самый день, когда немецкий мальчишка приземлился у Кремля? Делитесь в комментариях — мне правда интересно.