Глава 3. Я сбежал искать телефон, чтобы позвонить домой. Лучше бы я остался в избе
Начало ЗДЕСЬ.
Ранее: в первый же день у бабы Веры я остался голодным, и виноват был в этом только я сам. Чужая старуха меня не уговаривала и не воевала со мной, и от этого делалось только хуже. К ночи я придумал план: сделаться невыносимым, чтобы меня не выдержали и забрали домой. С этой мыслью я и уснул.
Борьбу с бабкой я начал с самого утра.
Она разбудила меня в потёмках, тронув за плечо сухой тёплой рукой, но я отвернулся к стене и натянул одеяло на самые уши и зажмурился покрепче. Будто это могло вернуть меня в мою городскую кровать. Она постояла надо мной молча, потом вздохнула и ушаркала к печи, а я лежал и злорадно улыбался в подушку - пусть видит, пусть знает, что со мной так нельзя и что я не из тех, кого можно вот так взять и бросить в чужом доме.
На кухне опять дымилась каша. Я её демонстративно не тронул. Отрезал себе кривой ломоть хлеба и сжевал всухомятку, глядя старухе в глаза. Больше не взял ничего, а баба Вера будто и не заметила. Она молча поставила на стол молоко и два кружки. Я и молоко проигнорировал.
- Печь топить поможешь? - спросила она ровно.
- Не-а.
- Дров от поленницы принести?
- Не-а.
Я ждал, что она вспылит, прикрикнет, схватится за полотенце или за ремень, но баба Вера только поджала губы. Глянула на меня светлыми выцветшими глазами и пошла к топке сама. Она наклонялась к печи, сзади и узкая спина под телогрейкой казалась подростковой. Дрова таскала сама, по два-три полена, прижимая к животу. Я смотрел на это исподлобья. И говорил себе, что так ей и надо, раз не отпускает меня домой.
Мне на секунду сделалось не по себе, но я задавил это чувство и продолжил придумывать, чем бы ещё ей досадить.
Досаждать в этом доме оказалось не так-то просто.
Я врубил плеер на полную громкость и таскался по горнице из угла в угол, нарочно громко мыча под нос модную песню. Баба Вера месила тесто и меня не слушала. Тогда я вышел на улицу, постоял в грязи, вернулся и прошёлся грязными ногами по чисто вымытому полу, туда и обратно, оставляя бурые следы. Старуха молча взяла тряпку и вытерла за мной, а после протянула эту тряпку мне. Я спрятал руки за спину, и старуха домыла сама.
К полудню я выдохся. Воевать с тем, кто не отвечает, всё равно что бить кулаком в подушку - бьёшь и бьёшь, а она знай себе мягко проминается и снова распрямляется, целёхонькая.
И вот тогда я вспомнил про телефон.
Не про тот, которого не было в доме, про другой, который, наверняка отыщется где-нибудь в деревне: на почте, в магазине, у кого-нибудь из людей. Стоит только найти аппарат и набрать наш домашний номер. Мать сразу всё поймёт - приедет, заберёт меня отсюда. От этой мысли в груди стало горячо и приятно, и я даже забыл про голод и про обиду. Отыскав за печкой свою городскую куртку, натянул её и выскользнул со двора, пока старуха была чем-то занята.
Деревня встретила меня сыростью и грязью.
Дома стояли вразброс вдоль улицы. Старые и серые, наличники кое-где были резные, но на большинстве краска давно облупилась и висела чешуёй. Часть домов глядела на улицу заколоченными крест-накрест досками, как зажмуренные глаза. Над одними крышами вился печной дымок, и там была жизнь, а над другими не вилось ничего, и эти избы стояли спящие или мёртвые. Грязь чавкала под ногами и норовила стащить ботинок. Где-то для порядка побрёхивала собака, лениво и беззлобно. За магазином, на заросшем пустыре, торчал длинный барак с заколоченными окнами. Я смотрел на этот барак и не верил, что здесь, в этой глуши, прятали меня нарочно, будто я не мальчишка, а какая-то важная тайна. На миг от этой догадки сделалось почти весело, словно я угодил не в ссылку, а в кино про шпионов и погони, но веселье быстро прошло.
Людей почти не было видно. Я брёл мимо домов и думал странное - что в таком месте можно кричать хоть целый день, и тебя всё равно никто не услышит. И делалось от этой мысли тоскливо, тоскливее, чем дома с бабкой.
Магазин я отыскал по выцветшей вывеске с отвалившейся буквой. Внутри было сумрачно и тесно. За дощатым прилавком стояла грузная женщина в синем халате. Она что-то считала в замусоленной тетрадке, шевеля губами.
- Тёть, а у вас телефон есть? - выпалил я прямо с порога. - Мне позвонить надо. В город.
Женщина оглядела меня поверх очков, медленно, с головы до пят. Задержалась взглядом на блестящей молнии и чистой куртке.
- Это ты, что ли, Верин городской будешь?
Я растерялся. Тут меня уже знали, а я не знал в этой деревне ни единой живой души.
- Нету у нас телефона, милый, - сказала она, и голос её вдруг подобрел. - Ни в магазине, ни у кого, на станцию ехать надо, далеко это. Беги-ка домой, вон промок весь, простынешь.
Я постоял ещё немного, глупо глядя на пустой прилавок, потом кивнул и вышел. Я выскочил на улицу и часто-часто заморгал. Реветь при чужой тётке было никак нельзя и я не ревел. Только глотал что-то горькое и шёл назад, к дому, который домом мне не был.
На обратном пути меня и подловили.
Их было четверо. Деревенские пацаны в резиновых сапогах и линялых куртках. Они сидели на сваленных у колодца брёвнах. И заприметили меня сразу. Городского ведь видать издалека, по куртке, по обуви, по самой походке.
- Гляди-ка, фраер заморский пожаловал, - протянул самый рослый, сплёвывая шелуху. - Ботиночки-то, ботиночки.
Я остановился как вкопанный. Дома, посмей кто так сказать, я бы знал, что делать и кого звать, а тут я не знал ничего и никого. Их было много, и они были у себя, на своей земле.
- Чё молчишь-то? Немой, что ли?
Кто-то швырнул в меня комком грязи. Он смачно шлёпнулся мне на грудь и расплылся по куртке тёмным пятном. Пацаны радостно загоготали. И тогда я совершил самую глупую глупость на свете, выхватил из кармана дяди-Герин нож, выщелкнул лезвие и выставил перед собой, как в кино про бандитов.
- А ну отвалили все!
На миг они опешили и притихли, а потом рослый не спеша шагнул вперёд, спокойно, без тени страха, и сплюнул мне прямо под ноги.
- Ножик-то прибери, городской. Порежешься ещё.
И я понял, что нож меня не спасёт. Понял по их насмешливым лицам, что здесь это никакое не оружие, а так, игрушка, которую сейчас отнимут заодно с остатками гордости. Я сунул нож обратно в карман, развернулся и побежал, а вслед мне летел хохот и ещё один комок мокрой земли.
Пробежав всю улицу, я остановился отдышаться. Сердце колотилось, грязь всё ещё стекала по куртке, и впервые за весь этот день мне захотелось не отомстить и не сбежать, а чтобы кто-нибудь просто подошёл и сказал, что всё это скоро кончится. Дома меня бы пожалели. Дома у меня была своя комната, своя крепость, где никто не достанет, а тут крепости не было. Не было вообще ничего, что я мог бы назвать своим, кроме чужого ножика да мокрых кроссовок.
Домой я приплёлся мокрый, грязный и пустой внутри.
Куртка была заляпана, кроссовки промокли насквозь, в правом носке при каждом шаге хлюпала ледяная жижа. Дома меня бы тут же переодели. Отругали, напоили горячим чаем с малиной, а здесь .. здесь я был один... И телефона не было, чтобы хоть кому-то пожаловаться.
Вот тогда я впервые и почувствовал себя по-настоящему брошенным. Не назло кому-то, не понарошку, а всерьёз, до самого нутра. Я и не знал ещё, что это чувство станет мне в той деревне самым верным спутником.
Я проскользнул в тёмные сени, чтобы не попасться бабе Вере на глаза, в избе раздавались голоса. Старуха была не одна.
Я замер у щели в двери и прислушался. У бабы Веры сидела гостья, другая старуха, поменьше ростом и побойчее, с быстрым говорком. Они пили чай, и на столе тонко позвякивали блюдца, а речь у них шла, кажется, обо мне.
- И что, вовсе от рук отбился? - допытывалась гостья.
- Вовсе, Шура. Ни поесть по-людски, ни по дому пособить, сидит сиднем, молчит или грубит, технику свою крутит, а мне уж не по годам за двоих жилы рвать.
Голос у бабы Веры был усталый, будто за один день постарела на десяток лет. Мне даже сделалось совестно. На секунду, не больше.
- А ты и не рви. - Гостья понизила голос, и я придвинулся ближе к щели. - Слушай-ка, что скажу. Есть на таких баловников управа, старая, верная. Ты только...
Тут блюдце звякнуло громче прочих, и нужных слов я не расслышал. Гостья говорила совсем тихо, наклонившись к самому уху, до меня долетало одно невнятное бормотание. Потом баба Вера ответила, и в голосе её слышалось сомнение.
- Да, ну скажешь тоже, как это я так буду...
- Это наука, - отрезала гостья. - Иначе сгинет парень ни за грош, городской он там или деревенский. Ты подумай хорошенько.
Баба Вера долго молчала. Потом я услышал, как она тяжело поднялась из-за стола. И как глухо, через силу, проговорила что-то в ответ, слов опять было не разобрать, но что-то в её тяжёлом голосе изменилось, только я этого тогда не услышал. А зря.
Я ничего не понял из их разговора - решил, что они просто перемывают мне косточки, как все взрослые и тихонько пробрался к себе – стащил с себя всё мокрое, нашёл в сумке сухое, переоделся и зарылся с головой в одеяло, обиженный на весь свет.
В ту ночь я в последний раз уснул мальчишкой, которому в этом доме ничего не надо делать. Знать бы мне тогда, как скоро всё переменится.
Наутро мне показалось, что я всё-таки сломал бабу Веру. Эта мысль продержалась у меня в голове недолго… потом стало стыдно.
Продолжение следует…