— Свет, ты не поверишь — Костян звонил! С Мариной к нам на выходные едут. Я уже сказал, что ждём.
Светлана выключила воду, вытерла руки о полотенце и обернулась. Андрей стоял в дверях кухни с телефоном в руке, довольный, как школьник, которому пообещали поездку. Июльское утро только начинало разогреваться, на даче было тихо, и она как раз собиралась сесть за работу — горел заказ, триста страниц вычитки к понедельнику.
— На эти выходные? — переспросила она.
— А чего тянуть? Двадцать лет не виделись.
— У меня сдача в понедельник. Может, в следующие?
— Да брось ты свою вычитку. — Он отмахнулся легко, будто отгонял муху. — Костян, Свет! Это же не чужие люди. Свои.
Свои. Светлана отвернулась к раковине, чтобы он не увидел её лица. «Свои» — это были его свои, не её. Она этого Костяна видела один раз, на их с Андреем годовщине, и запомнила только, как он громко смеялся над собственными шутками и называл официанта «командир».
— Хорошо, — сказала она вслух. — Приму заказ позже, объясню.
Заказ она перенести не могла. Но спорить не хотелось. С Андреем спорить было всё равно что толкать тёплую перину — мягко, бесполезно, и в итоге всё равно делаешь по его.
Раздражение поднималось медленно, ровно, как вода в чайнике перед свистом. Она его придавила и пошла за тряпкой — раз гости, надо протереть веранду.
Готовилась она два дня. Андрей в этом не участвовал — расставлял на участке плетёные кресла, протирал мангал, придумывал, где «культурно» поставить стол. Светлана ездила в «Пятёрочку», таскала пакеты, мариновала мясо, считала в уме, во сколько им станут эти радостные выходные.
И всё это время её точило одно. Не гости. Деньги.
Дело было в том, что Светлана давно врала Андрею. Не зло, не расчётливо — а так, по мелочи, которая со временем превратилась в большую и тяжёлую мелочь. Когда они сходились, она дала ему понять, что после мамы ей мало что осталось: «лечение всё съело, квартирка так себе, продала почти за бесценок». На самом деле мамина однушка стояла нетронутая, сданная тихой пожилой паре, и деньги от мамы лежали на отдельном счёте, и Светлана за восемь лет не тронула ни рубля.
Зачем она это скрывала, она и сама толком не понимала. Сначала — потому что не хотела, чтобы между ними легли деньги. Потом — потому что мамина квартира была последним, что от мамы осталось, и делить её даже мысленно было всё равно что отдать саму маму. А потом просто привыкла. И от этой привычки её регулярно тошнило стыдом.
«Живу с любимым человеком и вру ему про самое простое, — думала Светлана, раскладывая мясо по контейнерам. — Хорошая жена, нечего сказать».
Стыд был её единственной тенью. Во всём остальном эти восемь лет были хорошими. Андрей был тёплый, лёгкий на подъём, целовал её в макушку, когда проходил мимо. Им было уютно. И вот эту уютную ложь она и собиралась нести дальше.
Костя с Мариной приехали в субботу к полудню — и не вдвоём.
— А мы Глебку прихватили! — сообщил Костя, выгружая из багажника сумки, ящик с напитками и колонку размером с тумбочку. — И Настю его. Чего им в городе в такую жару париться?
Глеб оказался взрослым парнем лет двадцати пяти, который сразу воткнул колонку в розетку на веранде и врубил музыку. Настя, его девушка, прошла по дорожке, оглядела участок и спросила, есть ли вай-фай. Марина расцеловала Андрея, скользнула по Светлане взглядом и сказала:
— Ой, как у вас… по-простому. Мило.
Светлана натянула улыбку и пошла ставить чайник.
К вечеру дача перестала быть её домом. Музыка играла, Костя жарил шашлык на её мангале и командовал у её плиты, Марина расположилась в плетёном кресле с бокалом и рассказывала, как они недавно «брали недельку в Эмиратах». Глеб с Настей сидели в телефонах. А Светлана носила, подавала, убирала, мыла.
Андрей был в ударе. Он смеялся громче обычного, разливал, подкладывал гостям лучшие куски, рассказывал, как «мы тут с Светкой всё своими руками». Он играл хозяина — широкого, щедрого, главного. Светлана смотрела на него со стороны и не узнавала. Дома он никогда не говорил «мы тут всё своими руками». Дома всё своими руками делала она.
— Свет, ну ты чего застыла, неси салат! — бросил он через плечо, не оборачиваясь.
Хозяйка дачи, которую при гостях превратили в официантку.
***
Думала, на ночь уедут. Не уехали. Утром Костя, потягиваясь, объявил, что они, пожалуй, ещё на пару деньков задержатся — «когда мы ещё так соберёмся».
Андрей расцвёл. Светлана пошла перестилать гостевую комнату во второй раз.
К понедельнику стало ясно, что заказ она сорвала. Она написала редактору честно: подвели семейные обстоятельства, доделаю к среде. Триста страниц теперь висели на ней мёртвым грузом, а сесть за них было негде — на веранде гремела колонка.
Во вторник за обедом Марина, ковыряя вилкой салат, обронила:
— А ты, Свет, я смотрю, всё дома сидишь. Это правильно. У тебя хоть детей нет, хоть отдыхаешь спокойно. А я вот всю жизнь как белка.
Светлана положила салфетку. Внутри что-то нехорошее зашевелилось — мутное, тягучее.
— Я работаю, Марина. Редактирую тексты.
— А-а, — протянула та и улыбнулась так, будто Светлана сказала, что вышивает крестиком. — Ну это так, для души.
Андрей хохотнул и не возразил. «Для души». Светлана встала собрать тарелки и ушла на кухню. Там она постояла минуту, глядя в окно, где Костя поливал из шланга её клумбу так, что вода била по бутонам.
Детей нет. Это резануло. У неё их и правда не было — ни своих, ни с Андреем, не сложилось, поздно сошлись. И обычно она про это не думала, а тут чужая женщина за её же столом потрогала это место пальцем и пошла дальше, даже не заметив.
Она достала телефон и набрала Нину.
***
Нина была её давней подругой, ещё с той, прошлой жизни — до Андрея, до дачи. Они теперь созванивались редко, но Нина была из тех, кто берёт трубку с первого гудка.
— Свет? Ты чего, у тебя голос загнанный.
— Да гости у нас. Андреевы друзья. Третий день живут.
— И ты их обслуживаешь.
Это был не вопрос. Светлана помолчала.
— Готовлю, убираю. Заказ из-за них сорвала.
— Слушай, — спокойно сказала Нина. — Я тебя одно спрошу. Ты мне восемь лет рассказываешь, какой Андрей хороший. А почему ты от него до сих пор мамину квартиру прячешь? От хорошего-то человека что прятать?
Светлана открыла рот и закрыла. На веранде грохнул смех — Костя в очередной раз рассказал что-то смешное.
— Я не прячу, — сказала она наконец. — Я просто… не говорю.
— Свет, это одно и то же. — Нина не давила, говорила почти лениво. — Ты не дура. Ты что-то про него знаешь, чего сама себе сказать боишься. Ладно. Ты звони, если что. У меня вон комната пустует, Ленка в общагу съехала.
Они попрощались. Светлана сунула телефон в карман фартука и долго стояла, глядя на убитую шлангом клумбу.
«Чего я сама себе боюсь сказать», — повторила она про себя.
После этого разговора она замолчала надолго. Носила тарелки, мыла, отвечала через слово. И в голове у неё крутилось не про гостей. Про Андрея.
***
Лопнуло в среду вечером.
Костя притащил вторую колонку, музыка стала громче, на столе появились новые бутылки. Светлана, не евшая толком второй день, вынесла очередную сковороду и сказала тихо, наклонившись к Андрею:
— Андрюш, мне завтра надо весь день работать. Заказ горит. Я с утра не смогу всем готовить, ладно?
И тут Андрей, разогретый, довольный, на глазах у Кости, Марины, Глеба и Насти, громко, чтобы все слышали, сказал:
— Свет, ну ты чего как не родная. Люди в гостях. Что тебе, тяжело? Это вообще-то мой дом, мои правила. Тут пока я говорю, когда отдыхать, а когда работать.
Стало тихо. Даже музыка как будто стихла. Марина прятала улыбку в бокале. Костя крякнул:
— О, командир!
Мой дом. Мои правила. Светлана выпрямилась со сковородкой в руках.
Она ждала в себе обиды — а пришла брезгливость. Не страх, не «куда я денусь» — а именно отвращение к тому, как любимый человек на потеху чужим людям ставит её на место в доме, который она же все эти годы и держала.
***
— Поставь, пожалуйста, музыку потише, — сказала она ровно. Глеб, не понимая, убавил звук.
— Нет, Андрей. Послушай меня. Один раз.
Он ещё улыбался, ещё думал, что она сейчас пошутит и понесёт салат.
— Восемь лет, — сказала Светлана, и голос у неё не дрожал. — Восемь лет я тебе подыгрывала, что у меня ничего нет. Что после мамы — копейки, что я тут живу на твоё, ем твоё, сплю на твоё. Знаешь, почему я молчала? Потому что не хотела, чтобы между нами лежали деньги. Я думала, так честнее. А выходит — я тебе вон какой подарок сделала: ты теперь при чужих людях напоминаешь мне, чей это дом.
— Свет, ты чего… — Андрей привстал.
— Я не продавала мамину квартиру, Андрей. Она стоит. Она моя. И денег у меня хватит, чтобы не зависеть ни от тебя, ни от кого на этой веранде. Я по ночам вычитываю «несерьёзные тексты для души», чтобы у нас на столе было то, чем ты сейчас угощаешь Костю. А ты при них меня — официанткой, и «чей это дом».
Марина поставила бокал. Костя смотрел в тарелку.
— Это правда твой дом. Полностью твой. Я тебя поняла. — Светлана сняла фартук и положила на спинку стула. — А я поеду в свой.
— Какой свой?! — Андрей побагровел. — Ты что несёшь, ну гости же…
— Гости, — кивнула она. — Вот ты с ними и оставайся.
***
Она поднялась наверх, сняла с антресоли сумку и спокойно сложила своё: ноутбук с висящим заказом, документы, зарядку, две смены белья, косметичку. Руки её слушались. Снизу доносился голос Андрея — он что-то объяснял Косте, оправдывался, потом крикнул ей вверх по лестнице что-то про «истерику на пустом месте».
Такси из деревни до города в это время стоило прилично — почти полторы тысячи. Светлана вызвала, не глядя на цену. Спустилась с сумкой через всю веранду, мимо притихших гостей, мимо мужа. Андрей шёл за ней до калитки.
— Ты вернёшься, успокоишься и вернёшься, — сказал он. — Куда ты на ночь глядя.
Светлана открыла дверцу машины.
— У меня есть куда, Андрей. В этом всё и дело.
Дверца закрылась мягко. Деревня поехала назад в заднем стекле — забор, мангал, плетёные кресла, колонка. Светлана смотрела вперёд, на дорогу. Внутри было пусто, и эта пустота была почти приятной.
***
Мамина квартира встретила её запахом нежилого и тонкой пылью на подоконнике — жильцы съехали ещё весной, новых она пускать не стала, всё откладывала. Светлана включила свет, села на мамин старый диван и какое-то время просто сидела.
Здесь всё было мамино. Часы на стене, которые она забыла завести. Чашки в серванте. Светлана впервые за полтора года после похорон не плакала здесь от потери, а как будто пришла домой. Мама бы её не пожалела — мама бы сказала: «Ну наконец-то, дочь». Маме её больше не было кому сказать. И от этого щемило. Но щемило по-другому, чисто.
Первую неделю она почти не выходила. Доделала проклятый заказ, сдала, получила вторую половину, взяла следующий. Работалось здесь странно легко — никто не гремел музыкой, не звал нести салат. Она поставила чайник на мамину плиту, завела часы.
Андрей писал. Сначала зло: «детский сад», «ради чего весь этот спектакль». Потом тише: «приезжай, поговорим». Светлана читала и не отвечала сразу. Не из мести — просто ей нечего было торопиться говорить.
Нине она позвонила сама, на третий день, и долго смеялась чему-то впервые за неделю. Комнату Нина так и держала свободной — на всякий случай, сказала, пусть будет.
Гости, она потом узнала, уехали в тот же вечер. Андрей выпроводил их сам наутро — без неё держать дом, кормить четверых и быть «командиром» оказалось совсем не так весело.
***
Через месяц он приехал.
Стоял на пороге маминой квартиры, мялся, не зная, куда деть руки. Постаревший как будто.
— Я дурак, Свет, — сказал он. И это было не «прости, давай забудем». Это было другое. — Я при Костяне… Он всего добился, а я рядом с ним всегда чувствовал себя так, будто ничего не стою. Вот и распустил хвост. На тебе. Самое подлое — на тебе, потому что ты не уйдёшь, думал. А ты ушла.
Светлана слушала и молчала. Это была первая по-настоящему честная вещь, которую она от него услышала за долгое время.
— Я не хочу без тебя, — сказал Андрей. — И квартиру эту ты не отдавай. Пусть будет твоя. Я понял.
Она впустила его. Не сразу, не в тот же час — но впустила. Они сидели на мамином диване и долго разговаривали — в первый раз без увёрток, ровно, как давно не разговаривали.
Они снова вместе. Любовь, оказалось, никуда не делась — просто из-под неё убрали то, на чём она для него стояла: уверенность, что Светлана никуда не денется. Теперь он знал, что денется. И, как ни странно, стал бережнее.
Мамину квартиру она не отдала и ключ с кольца не сняла. Андрей про неё больше не спрашивал — просто знал, что она есть. И оттого, что ей было куда уйти, ей впервые за восемь лет совсем не хотелось никуда уходить.