Tetok.net

— Опять твоя смена в субботу? — спросила Тамара Игнатьевна, не поднимая глаз от шитья. Костя замер в дверях кухни. Суббота. Дача. Тёщин участок в Лесном, шесть соток, и на них — теплица, которую он, зять, обещал перекрыть плёнкой ещё в мае. Май прошёл. Прошёл и июнь. Плёнка лежала в гараже скатанная. — Ага. С девяти, — буркнул он. И ушёл в комнату. Это была его еженедельная повинность — дача. Не сама дача, а вот эта часть: что-то тащить, что-то прибивать, что-то перекрывать. Тамара Игнатьевна жалела зятя вслух и нагружала молча...

Тамара Петровна узнала цену этого ресторана раньше, чем познакомилась с невесткой как следует. Двести десять тысяч задаток. За зал. Просто за то, что в нём поставят столы. — Лен, ну двести десять только аванс, — сказала она тогда, прямо в прихожей, не сняв ещё пальто. — А всё вместе во что встанет? — Мам, — Серёжа дёрнул её за рукав. — Не надо. Невестка стояла в дверях кухни с полотенцем в руках и смотрела спокойно. Слишком спокойно для девочки, которую при ней же считают деньги. — Около миллиона двухсот, Тамара Петровна, — сказала она...

— А вы, милочка, посуду-то освободите, нам с Аркашей сервировать надо! Эмилия поставила чайник обратно на плиту. Не стала ни наливать, ни снимать — просто поставила и убрала руку. На её кухне, на её даче в Истринском районе, стояла женщина в атласном тренче не по сезону и командовала так, будто въехала сюда вчера с ордером. Виолетта. Та самая, из-за которой Аркадий три месяца назад собрал сумку и сказал, что «наконец-то понял, чего хотел всю жизнь». — Аркаша, ну где ты там? — крикнула Виолетта в сторону веранды...

Подарки занимали половину прихожей. Тамара сидела на табурете посреди этой кучи и не знала, с чего начать. Семьдесят лет — дата круглая, родни много, каждый счёл долгом притащить коробку. Вчера казалось — внимание. Сегодня, при утреннем свете, это была просто гора. Коробки в плёнке, пакеты с верёвочными ручками, что-то в подарочной бумаге с золотыми бантами. Стопка открыток на тумбе. Тамара любила, когда полки пустые. Когда видно дерево, а не вещи. А тут — впихнуть некуда. Она взяла верхнюю коробку...

— Да что ты ей рот затыкаешь, она же мать! — Тамара Петровна выдернула рюкзак из рук Кати и прижала к груди, будто там лежал не детский рюкзак с машинками, а последний рубеж обороны. — Ребёнка проверять надумала? Совести нет. Катя проверять не надумала. Она искала пропавшую варежку. Дело было в прихожей, в воскресенье, в седьмом часу, когда Тёму уже привезли с дачи и он сидел на пуфике, ковыряя застёжку на ботинке и подозрительно тихий. Катя расстегнула боковой карман. Оттуда выпали три фантика...

— Дядь Коль, ну ты же не обеднеешь, переведи до пятницы, делов-то! Николай Степанович отодвинул кружку с остывшим чаем и посмотрел на экран телефона. Звонок шёл по громкой — руки были в мазуте, чинил соседке калитку, бесплатно, как водится. Племянник Артём говорил из машины, слышно было, как работает кондиционер в его кредитной иномарке. Дело было на веранде дачи в Заокском, где Николай Степанович жил третий год один, с тех пор как схоронил Зину. — Сколько надо? — спросил он. — Да тридцатник всего...

— На всё готовенькое приехала, а от блинов нос воротит! Мы тут с пяти утра у плиты, а ей, вишь, «спасибо, не голодна»! Тамара Степановна грохнула стопку тарелок на стол так, что зазвенели вилки. Новая жиличка из углового дома, Лариса, как её там, стояла у калитки с пакетом из «Пятёрочки» и не двигалась. Это был двор на улице Садовой, посёлок Голубое, июнь, и Тамара Степановна вела собрание садоводов — то есть стояла у своего забора и комментировала всех, кто проходил мимо. — Видали? — Тамара Степановна обвела взглядом скамейку, где сидели соседки...

— Грязи, — сказала Тамара Петровна и брезгливо подвинула от себя глянцевый листок путёвки, будто он пах этими грязями. — Серёжа, ты слышал? Меня, как корову, в грязи макать. Лера дослушала свекровь до конца, не перебивая. Держала лицо. — Мама, это лечение, — начала она. — Это сероводородные ванны. От суставов. — Это в Тьмутаракани какой-то. — Это санаторий, — Лера всё-таки повысила тон и тут же осадила себя. — С режимом. С процедурами. Я три месяца откладывала. Откладывала она, честно говоря, два вечера — выбирала из того, что подешевле и подальше...

— Не нашей породы лишний рот! Своих девать некуда, а ты чужого приволокла! Майя поставила чашку на блюдце. Тихо, без стука. Это было на летней веранде свекровьего дома под Серпуховом, и кричала Зинаида Макаровна — мать Толи, в синем велюровом костюме с золотой искрой, с брошью-стрекозой на груди, размером с детскую ладонь. — Я что говорю-то, — свекровь обвела глазами стол, ища поддержки. — Двенадцать лет прожили — пусто. Ни внука, ни внучки. Врачи сказали — всё, отпелась баба. Так нет же, надо нам ребёночка с улицы взять, чужую кровь в род запустить! Толя изучал что-то в телефоне...

— Это вы наговорили ему всякого! Это из-за вас он от меня ушёл! Людмила Сергеевна не успела даже отойти от глазка. Соседка с пятого, Жанна, стояла на пороге в шёлковом халате, и палец её с длинным гелевым ногтем тыкал ей почти в лицо. — Жанна, вы о чём? — О том! Влезли в чужую семью! Довольны теперь? На площадке приторно пахло чужими духами. Людмила придержала дверь рукой. Началось это не сегодня. Месяца три назад, когда Людмила вышла на пенсию и стала, как сама говорила, «человеком при балконе»...

Ольга Петровна услышала, как в замке поворачивается ключ, и выпрямилась у плиты с ложкой наперевес. Половина седьмого. Принесла нелёгкая. — Лен! — крикнула она в прихожую. — Руки мой и за стол, я голубцы сделала. В ответ — шуршание пакетов, молчание. Невоспитанность, подумала Ольга Петровна. Хоть бы «здрасьте, мама». Лена вошла на кухню в пальто, с двумя пакетами из «Пятёрочки», и Ольга Петровна сразу увидела, как у той дёрнулось лицо. Оглядывает. Будто не к себе домой пришла, а в музей, где всё переставили без спроса...

— Какие пятьдесят тысяч, Лида?! Ты совсем стыд потеряла — деньги у родного брата клянчить! Лидия поставила чашку на блюдце. Не звякнула — поставила ровно, как ставят, когда внутри всё уже решено. Кухня брата в новой трёшке на Юго-Западе блестела фартуком из стекла, и за этим стеклом стоял Олег — её младший, тот самый, которого она восемь лет назад вытащила из ямы. — Я не клянчу, — сказала она. — Я прошу. — Просит она! — Олег фыркнул и отвернулся к окну. На запястье у него болтнулись новые часы на широком кожаном ремне, блеснули в свет...