Tetok.net

Нина сунула в чемодан летнюю кофту, подумала и бросила сверху зонт. Без зонта в июле, говорят, только дураки. Дождя третью неделю и не пахло, но всё равно. Замок на чемодане всегда шёл тяжело, а сегодня закрылся легко, будто смазанный. Она не заметила. На кухне пахло окрошкой. Она сварила её вчера на два дня — по привычке, рука сама. На холодильнике под магнитом из Анапы висела записка в две строки: «Буду у Любы. Окрошка в холодильнике». Магнит был лупоглазый, с пальмой, кривой, — привезли семьёй лет пятнадцать назад, когда ещё ездили все вместе...

Марина стояла у плиты и чувствовала, как ноют поясница и щиколотки. Перед ней кипели две кастрюли — борщ и картошка, — в духовке доходила курица, на доске ждали огурцы и помидоры для салата. На часах было без четверти десять. Вечер пятницы. За окном шумели сосны. Дача — её дача, купленная на деньги, оставленные мамой, оформленная до брака, — в этот час должна была пахнуть ночной свежестью и яблоками. А пахла жареным маслом и усталостью. — Мариш, ты там скоро? — донеслось с веранды. Голос свекрови, Нины Петровны, лёгкий, почти певучий...

— Лидия Васильевна, распишитесь здесь и здесь. Вам переходит двухкомнатная квартира, пятый этаж, номер пятьдесят восемь. С одним условием. Она держала ручку и не могла понять, про какую квартиру он говорит. Пятьдесят восьмая — это же Аркадий Семёнович. Сосед через стенку. Тот самый, которого она двадцать семь лет знала только через «здравствуйте» в лифте. Тот, которого в феврале похоронили — она и на похороны-то пошла «как положено», принесла гвоздики, постояла в сторонке. — С каким условием? — спросила она...

В прихожей пахло бергамотом. Павел пил такой чай только вечером, и только когда был не в духе. Ольга это знала тридцать два года. Она ещё не успела снять куртку. — Оль, — муж вышел из комнаты. — Присядь. Мне надо тебе кое-что сказать. — Что-то с мамой? — она всегда спрашивала про маму первой. — Нет. С мамой всё. Дело во мне. И в тебе. Куртку она так и не повесила. Села напротив, как была. — Я подал на развод. Сегодня утром. Документы в суде. Чайник на кухне слышно было отчётливо. Он остывал. — Паш, ты это серьёзно? — Серьёзно...

Я мыла руки в туалете на третьем этаже клиники, когда Лена вошла и сразу стала говорить громче воды. – Светик, ты только сядь, что ли. Ты сядь. Я посмотрела на неё в зеркале. Лена-гигиенист, два года в клинике, маникюр всегда красный, всегда облезает к четвергу. У неё было то лицо, которое бывает у людей, когда они принесли страшную чужую новость — и собираются ею насладиться. – Что. – Светка. Антон в субботу был на корпоративе у «Зубного дворика» — ну, у этих, на Ленина. Венера сама видела. С Олечкой...

Папка с документами лежала у Светланы на коленях всю дорогу в электричке. Направление из областной больницы, результаты МРТ, выписка со счёта — восемьсот шестьдесят тысяч. Три года она копила эти деньги. Три отпуска в материном огороде, два года в старом английском пальто, которое ещё покойный муж привозил. Никаких кафе с девочками после работы. Никакого санатория, который настойчиво советовала терапевт. Она прижимала папку к животу и смотрела, как за окном темнеет октябрьское поле. — Мам, я яблоки помою, — Светлана сняла пальто, ещё пахнущее электричкой и чужими духами, и прошла на кухню...

Мимоза треснула между ними и осыпалась жёлтыми шариками на паркет — Анна Петровна прижимала к себе внучку, а сверху, в дверном проёме, стояла чужая женщина в сером халате и шерстяных носках и смотрела так, будто её только что поймали на месте. — Меня Галина Ивановна зовут, — сказала женщина. — Я няня Викина. Вы раздевайтесь, раздевайтесь. Чай будете? Анна медленно распрямилась. Посмотрела на Галину Ивановну. Галина Ивановна посмотрела на Анну. И что-то в её глазах было такое — виноватое, усталое, всё понимающее, — что Анна не стала ничего спрашивать...

На сковороде шкворчало второй раз — у крайней котлеты корка уже почернела. Лиза скинула с пальцев масло, сполоснула руки. Из комнаты: — Лиз, я сорок минут жду. У меня же язва. И тут позвонили в дверь. — Витя, открой! У меня плита! — Это небось к тебе. Я никого не жду. Лиза вытерла ладони о фартук и пошла открывать. В глазок — мужик с чемоданом на колёсиках, рюкзак за плечом, куртка-аляска. Лицо знакомое. Сначала не разобрала. Потом разобрала. — Лизо-о-к! — Серёж? — А ты кого ожидала, певицу? Мы ж с тобой восемь лет не виделись...

Ценник на торте она заметила сразу — Наташа из кадров утром заносила коробку в холодильник, и ценник болтался сбоку: две тысячи четыреста рублей. «Наполеон» из ВкусВилла на коллектив в пятнадцать человек. Скромненько, подумала Любовь Михайловна и отвернулась к окну. — Любочка, у нас для тебя сюрприз! — Антон Игоревич поднялся с бокалом «Абрау-Дюрсо», и лицо его светилось той улыбкой, которую она научилась распознавать за полгода его директорства. Она сидела во главе длинного стола в конференц-зале,...

Её клетчатый чемодан я выбросила сама. Подняла с пола в прихожей, протащила через порог и с размаху поставила на бетон лестничной клетки. Надя стояла в носках, без плаща, и смотрела на меня так, будто это я сошла с ума. — Плащ, — сказала я. — Сейчас вынесу. И закрыла дверь. А теперь по порядку. Мы с Надей познакомились в «Одноклассниках» в две тысячи двенадцатом. Она написала первой: увидела, мол, у общей знакомой вашу страницу, захотелось поздороваться. Я ответила — я вообще человек простой, кто напишет, тому и отвечу...

Валентина сидела на втором стуле за кассой, слюнявила палец, листала ведомость. — Нин, у тебя по восьмой позиции ноль шесть не сошлось. Я с утра тебе говорю. — Я пересчитала, Валь. Там двести шестьдесят две купюры. Не ноль шесть, а шесть. Шестая пачка. — А написала — ноль. — Я перепишу. Нина переписала. Валентина смотрела, не уходила. Пятница, полшестого. Через стекло — обычная пермская пятница: август, жарко, пыль с «Парковый Сити». — Ну, с отпуском, Нин. — Ага. — Три недели — это ж месяц почти...

Тамара толкнула калитку бедром, руки были заняты — сумка и пакет с хлебом, — и во двор сразу уткнулась взглядом в чужую «Газель». Стояла задом к сараю, борт откинут, под навесом ровным рядком пустые ящики. На лестнице, прислонённой к Белому Наливу, к той самой, что мать сажала ещё при отце, топтался мужик в синей футболке. Юрий внизу, табуретка под ногой, объяснял: — С этой не бери, мелкая. Начинай с крайней, там налив хороший. Потом на Антоновку перейдём. Тамара поставила сумку на крыльцо. Хлеб сверху положила...