— А чем ты там целый день занимаешься? Кнопку на стиралке нажимаешь?
Светка замерла с Мишкиным ботинком в руке — правым, грязным, с развязанным шнурком. Левого нигде не было. Будильник на кухне орал уже третью минуту, в ванной ревел кран, а Сашка из комнаты выл, что у него нет физкультурной формы.
— Мам, ну мам! — Сашка высунулся в коридор в одних трусах. — Где футболка белая?!
— В шкафу посмотри.
— Смотрел!
— Значит, в стиралке.
— Мокрая?!
Светка выпрямилась. Ботинок левый торчал из-под дивана — она увидела кончик шнурка. Полезла, достала. Мишке сунула в руки оба:
— Обувайся сам. Мне некогда.
— Я не умею завязывать!
— Учись.
Мишка шмыгнул носом, сел на пол. Семь лет, первый класс, бантики на шнурках до сих пор делает мама. Вернее, делала.
Из спальни вышел Игорь. В халате, нечёсаный, с лицом человека, который имеет право спать до восьми.
— Свет, а где мои рубашки?
— Какие?
— Ну, синие. Которые я в понедельник надеваю.
— Сегодня вторник.
— Я знаю. Мне на завтра надо.
Светка посмотрела на него снизу вверх — она всё ещё сидела на корточках возле Мишки.
— В шкафу твоём. Нижняя полка.
— Там только клетчатые.
— Значит, синие в стирке.
— Свет, ну ты же знаешь, что я по вторникам в клетчатой не хожу.
Она не ответила. Встала, пошла на кухню. Будильник наконец замолчал — сам. Кофе убежал. По плите растеклась коричневая лужа.
Это было во вторник утром. А в пятницу вечером Игорь, хлебая суп, который Светка варила с половины шестого, сказал ей ту самую фразу.
Она как раз несла ему хлеб. Белый, свежий, порезанный — Игорь в магазинный хлеб не верил, только если сама купит и сама порежет.
— А чем ты там целый день занимаешься? Кнопку на стиралке нажимаешь?
Сказал — и засмеялся. Мол, шутка. Подмигнул.
Светка поставила хлеб. Села напротив. И в первый раз за четырнадцать лет брака посмотрела на мужа так, как смотрят на чужого.
— Игорь.
— Мм?
— Ты серьёзно сейчас?
— Да ладно тебе. Обиделась? Ну Свет, ну не начинай.
Он отмахнулся ложкой. Капля супа упала на скатерть. Скатерть была новая, Светка купила на той неделе — льняную, почти три тысячи отдала, долго выбирала.
— Просто, знаешь, — продолжал Игорь, не глядя на неё. — Я тут с Серёгой говорил. У него жена в офисе, до семи. Приходит, ещё успевает всё. А у тебя весь день свободный. Я не понимаю, чего ты вечно замотанная.
— У меня весь день свободный.
— Ну да. Дети в школе, я на работе. Ты домохозяйка. Это же отпуск фактически.
— Отпуск.
— Свет, ну хватит повторять за мной. Я же не ругаюсь. Я просто говорю — ну в выходные отдохни, если устала. В чём проблема?
Светка встала, подошла к раковине. Вымыла руки — хотя они были чистые. Постояла спиной.
— Я в понедельник уеду.
— Куда?
— К маме.
Игорь положил ложку.
— Свет, ты чего? Я же пошутил.
— Я не обиделась. Мне просто надо.
— На сколько?
Она повернулась.
— На две недели. У мамы спина. Ей тяжело одной.
— А, — Игорь выдохнул. — Ну так бы сразу и сказала. Езжай. Только чего ты как будто обиделась?
— Я не обиделась.
В воскресенье вечером Светка положила на тумбочку у кровати Игоря стопку листов. Четырнадцать страниц, через два интервала. Распечатала на работе — она два раза в неделю помогала подруге в типографии, за наличку, тысяч двенадцать в месяц, чтобы хоть какие-то свои деньги были. Игорь про это не знал. Думал, Светка к соседке ходит помогать с внуком.
— Что это? — Игорь взял верхний лист.
— Расписание.
— Какое расписание?
— Чьё когда и что. Мишка — логопед во вторник, пятнадцать ноль-ноль. Сашка — бассейн, среда и суббота, к семи утра в школу везти с сумкой, плавки в синем пакете. Подкладка от куртки Мишкиной порвалась, я зашила, но слабо, если что — нитки чёрные в верхнем ящике на кухне. Сашке нельзя лактозу, я молочное покупаю безлактозное, в «Перекрёстке» на втором стеллаже справа. Не перепутай, иначе у него сыпь.
Игорь листал. Листал. Поднял на неё глаза.
— Свет, ты чего это? Ты на две недели едешь или на два года?
— На две недели. Но ты всё равно должен знать.
— Да что тут знать-то. Накормлю, спать уложу. Мы что, дети маленькие?
Светка кивнула.
— Хорошо.
— Вот. Хорошо.
Она ушла на кухню. Поставила варить макароны на утро — Мишке на завтрак. Сашка макароны утром не ест, ему нужна овсянка с бананом, но без корицы, потому что на корицу у него чешется нёбо.
Это было в инструкции. На третьей странице.
Игорь читать не стал.
Поезд уходил в девять сорок. Светка взяла билет в плацкарт — купе было в два раза дороже, она решила, что маме от этих денег лекарств на месяц хватит.
На перроне Игорь обнял её.
— Ну, отдохни. Позвони, как доедешь.
— Позвоню.
— Свет.
— А?
Он как будто хотел что-то сказать. Но передумал. Поцеловал в лоб и отпустил.
Когда поезд тронулся, Светка не плакала. Она села, прислонилась головой к стенке и впервые за четырнадцать лет подумала: а вот если я не вернусь — что будет.
Подумала — и сама испугалась.
Вторник. Утро.
Игорь проснулся в семь. Будильник не поставил — думал, встанет сам. Встал в семь, а Мишку к восьми в школу, за руку вести, через две дороги.
— Сашка, подъём! Мишка!
Сашка выполз сразу — ему одиннадцать, сам одевается. Мишка не шёл.
Игорь зашёл в детскую. Мишка лежал и хныкал.
— У меня живот.
— Где живот?
— Тут.
— Сильно?
— Сильно.
Игорь потрогал — мягкий.
— Вставай, в школе пройдёт.
— Не пройдёт.
— Мишка, я серьёзно.
Мишка сел, на глазах слёзы. Игорь вздохнул.
— Ну что ты опять ноешь. Давай, быстро. Я завтрак сделаю.
Макароны в кастрюле на плите — Игорь увидел, обрадовался. Положил в две тарелки. Сашке — овсянку. Овсянку нашёл, сварил на молоке. Банан порезал. Макароны подумал — сухие, надо чем-то. Сливочное масло кончилось. Плеснул в тарелку молока, размешал.
— Пап, это молоко?
— А какое ещё.
— Мне нельзя.
— Да ладно, Саш, одного раза ничего не будет.
Сашка сел. Посмотрел на тарелку. На отца.
— Мама сказала, даже один раз нельзя. Неделю потом чешусь.
— Сашка, не выдумывай.
— Я не выдумываю.
Игорь махнул рукой. Сашка ел. Молча.
Через полчаса, в раздевалке школы, Сашка вдруг зажал живот и сказал:
— Пап, мне плохо.
Игорь повёл его в туалет. Из туалета Сашка вышел красный, с мокрыми глазами.
— Пап, я домой хочу.
— Ты в школу пришёл.
— Меня рвёт.
Мишка стоял рядом. У Мишки тоже был живот. Мишка вообще не дошёл до класса — сел в коридоре на пол и заплакал.
Игорь стоял между двумя своими сыновьями в школьном коридоре. В восемь ноль две. И не понимал, что ему делать.
Вечером он позвонил Светке.
— Свет.
— Да, Игорь.
— У Сашки живот. И у Мишки. Я им что-то не то дал.
— Ты им что дал?
— Ну, макароны молоком размешал. Сливочное масло кончилось, подумал — молоком смягчу, чтоб не сухие были.
Светка молчала.
— Игорь.
— А?
— Сашке нельзя молочное. Мишке нельзя макароны с молоком, его рвёт. Это на первой странице написано.
— На какой первой странице?
— В инструкции.
— А, ну да. Ладно. Ну что мне с ними делать?
— Смекту дай. В шкафчике над раковиной.
— Ага. Спасибо. Свет.
— А?
— У тебя как там?
— Нормально.
— Мама как?
— Нормально.
Она повесила трубку.
Игорь посмотрел на телефон. Посмотрел на двух мальчишек, лежащих на диване с побелевшими лицами. Полез в шкафчик над раковиной.
Смекта была на нижней полке. Верхнюю Светка для красоты держала пустой.
В среду Игорь опоздал на работу на сорок минут. Мишку забыл отвести на логопеда — в четверть четвёртого ему позвонила логопед, спросила, где. Игорь сказал — болеем. Логопед сказала — надо было предупредить до обеда, занятие считается проведённым, две тысячи двести.
Сашка в среду должен был на бассейн. К семи утра. Игорь узнал об этом без четверти семь, когда у Сашки сработал будильник на телефоне. Сашка встал, собрал сумку, попросил отвезти.
— Сашка, я же только встал.
— Пап, мне надо. Тренер ругается, если пропускаем.
— Ну и пропусти один раз.
Сашка пожал плечами. Пошёл на кухню. Налил себе воды. Вернулся, сел на кровать. Не плакал. Просто сидел и смотрел в пол.
Игорь за стенкой слышал. Встал, натянул джинсы, повёз.
По дороге Сашка спросил:
— Пап, а мама когда вернётся?
— Через полторы недели.
— А если не вернётся?
— Почему это не вернётся?
— Ну так. Если.
Игорь не ответил. Ехали молча. На светофоре Сашка сказал:
— Я думаю, она не вернётся.
— Это ты с чего взял?
— Я её вчера слышал. Она бабушке говорила, что устала. Что всё.
— Что всё?
— Не знаю. Так и сказала — всё. Я не стал дальше слушать.
Игорь крутанул руль. Резче, чем надо. Сашка качнулся.
— Потише, пап.
— Извини.
Приехали. Сашка вышел. Обернулся.
— Пап.
— А?
— Ты её не обижай, ладно?
И закрыл дверь.
В пятницу Игорь пришёл к Маринке.
Маринка была из бухгалтерии, тридцать восемь лет, разведённая, сын в Питере в институте. Они с Игорем крутили третий месяц. Ничего серьёзного — так он себе говорил. Просто Маринка смеялась его шуткам, и от неё пахло духами, которые Светка никогда не покупала — дорогими, сладкими.
Светка пахла супом. И стиральным порошком. Вот так честно если.
Маринка открыла дверь. В халате, с мокрой головой.
— О, явился. А я думала, ты уже к жене побежал.
— Не побежал.
— Заходи.
Он зашёл. Сел на диван. Маринка принесла ему чай.
— Ну что ты такой?
— Устал.
— Ты уже пять дней устал. Игорь, ты определяйся. Мне в твоих соплях купаться неохота.
— Мариш.
— Что Мариш? Ты говорил, разведёшься. Где развод?
— Мариш, у меня дети.
— Я знаю. У меня тоже был. Это не отмазка.
Он молчал. Она села рядом.
— Слушай. Я тебе скажу как есть. Мне сорок скоро. Я не хочу больше играть. Или ты разводишься, или пошёл вон. Я серьёзно.
— Мариш.
— Я ещё в четверг хотела сказать. Думала, подожду. Не могу.
Игорь посмотрел на неё. Маринка была красивая. Правда красивая. Тонкие руки, глаза умные.
И вдруг он увидел у неё на столе фотографию в рамке. Сын, лет семнадцати, в хоккейной форме.
— Это Дима?
— Да.
— Большой уже.
— Восемнадцать.
Игорь кивнул. И спросил, сам не понимая зачем:
— Мариш. Ты когда его одна растила — как? Вот в садик, в школу, кружки. Вот это вот всё.
Маринка посмотрела на него долго.
— Игорь. Ты дурак, что ли?
— Почему?
— Это же ад. Это же каждый день — ад. Я десять лет не спала нормально. Я в сорок уже выжатая как лимон. Ты думаешь, я молодой выгляжу? Да мне косметолог в месяц как твоя зарплата обходится, чтобы скрыть, что я пережила.
— Я не думал, что это так…
— Не думал он. — Маринка встала. — Игорь, уходи.
— Куда?
— К жене. И знаешь что? Если она тебя примет — ты ей в ноги кланяйся. Если не примет — сам виноват.
— Мариш.
— Я серьёзно. Иди.
Дома Игорь разогрел детям пельмени. Пельмени подгорели с одной стороны, Мишка ел молча, мелко плакал. Сашка не ел.
— Сашка, хоть попробуй.
— Не буду.
— Ну почему?
— У меня болит горло.
Игорь подошёл. Потрогал лоб. Горячий.
— Температура?
— Не мерил.
— Где градусник?
Сашка пожал плечами.
Игорь открывал шкафчики, ящики, тумбочки. Градусник нашёл в аптечке — но аптечки было две. В одной — для взрослых, в другой — для детей. В детской был ещё один градусник, электронный, с пикалкой. Сашке — тридцать восемь и четыре.
Игорь позвонил Светке в половине десятого.
— Свет.
— Да.
— У Сашки тридцать восемь и четыре.
— Дай ему нурофен. Детский. В холодильнике на дверце, маленькая бутылочка.
— А сколько?
— Там мерка есть, по возрасту смотри.
— Ага.
— Игорь.
— А?
— Врача вызови утром, если не спадёт. Поликлиника с восьми. Полис на холодильнике под магнитом с Алушты.
— Под каким.
— Жёлтый магнит. Алушта девяносто восьмого года.
— Свет.
— Что.
— Ты когда возвращаешься?
Она помолчала.
— Я тебе во вторник позвоню.
И повесила.
Светка положила телефон на подушку и долго сидела. Мама спала в соседней комнате, храпела тихонько, по-своему. В маминой квартире всегда так — тепло, пахнет валерьянкой и старыми книжками.
Мама проснулась утром и сказала:
— Свет. Ты ему не говорила?
— Нет.
— А чего?
— Не знаю.
— Свет. Это твоё. Но я скажу. Ты вот сидишь тут, со мной. А болеешь ты. И это твой муж, не мой.
— Мам.
— Что мам. Восьмой день маму. Я знаю, что мам. Я говорю — скажи ему. Пусть хоть сейчас зашевелится.
— Мам, у него кто-то есть. Я знаю.
Мама посмотрела.
— Давно знаешь?
— Месяца два. Карту его увидела как-то. Цветы, ресторан, духи. Не мне.
— И молчишь.
— Молчу.
— Почему?
Светка пожала плечами. Не как Сашка — по-взрослому.
— Я боялась, мам. Теперь уже не боюсь.
Мама кивнула.
— Операция когда?
— Во вторник.
— Игорь знает?
— Нет.
— Свет.
— Мам. Я не хочу, чтобы он ехал из жалости. Или из вины. Пусть сам разберётся, с кем он и где. А я разберусь, что у меня в груди. Отдельно.
Мама долго смотрела на дочь. Потом встала, пошла ставить чайник.
— Дура ты, Света. Хорошая дура, но дура.
— Знаю, мам.
В субботу Игорь весь день искал у Сашки полис. Нашёл. Поехали в поликлинику — Сашке уже было легче, тридцать семь и два, но он сам попросился к врачу, сказал: «Горло болит, как будто стекло». Врач посмотрела, сказала — фарингит, выписала, отпустила.
На обратном пути Сашка спросил:
— Пап.
— А?
— Почему мама молчит со мной по телефону?
— Она устала, Саш.
— Нет, пап. Я ей звоню — она долго не отвечает. Потом отвечает, говорит три слова и кладёт.
Игорь вцепился в руль.
— Саш, а ты когда ей звонил?
— Вчера вечером. И позавчера. И в среду.
— Три раза звонил?
— Четыре. Ты просто не слышал.
Сашка смотрел в стекло. Мишка на заднем сиденье спал.
— Пап.
— А?
— У мамы что-то случилось. Я же чувствую.
В воскресенье Игорь поехал на вокзал. Купил билет на вечерний поезд до Рязани — Светка уехала к маме в Рязань, мать жила там в двушке с видом на реку.
Детей оставил у своей мамы. Мама спросила:
— Чего это ты сорвался?
— Мам, потом.
— Игорь.
— Мам, я должен.
Она посмотрела на него и сказала, как говорят в таких случаях матери:
— Ну, езжай, раз должен.
В поезде Игорь сидел в купе и впервые за неделю думал не о Маринке и не о работе. Он думал о том, что Светка сказала в пятницу: «во вторник позвоню». Вторник был через два дня. Почему вторник, а не завтра, не послезавтра — вторник?
И вспомнил, как она перед отъездом мыла руки, хотя они были чистые. И как на тумбочке у её кровати лежала пачка каких-то таблеток, которых он раньше не видел. Он тогда не посмотрел — Светка всегда что-то покупала от головы, от спины.
В Рязани он приехал к тёще утром понедельника. Позвонил в домофон.
— Кто?
Это был голос Валентины Ивановны.
— Валентина Ивановна, это я. Игорь.
Тёща долго молчала.
— Игорь, ты зачем?
— Светку повидать. Пустите.
— Игорь. Её нет.
— Где она?
— В больнице. Первая городская. Поезжай туда, я подъеду.
Он положил трубку. Постоял. Во рту стало сухо.
Такси. Двадцать минут. Первая городская — облезлое здание, охранник, пропуск.
— К кому?
— К Рябининой Светлане. Жена.
— Документ?
Он сунул паспорт. Охранник долго листал. Потом сказал:
— Третий этаж. Онкология.
Игорь услышал слово и не понял его. Потом понял. Потом сел на ступеньки и минуту сидел, не двигаясь.
Светка лежала на третьем этаже, в палате на четверых. В больничном халате.
— Света.
Она повернула голову.
— Игорь.
— Света, ты…
— Сядь.
Он сел на край кровати. В палате были ещё две женщины, одна спала, вторая смотрела телевизор без звука.
— Свет. Ты что, ты почему…
— Игорь, не надо.
— Ты почему не сказала?
Она посмотрела на него.
— Игорь. Если бы я тебе сказала — ты бы что сделал?
— Я бы…
— Ты бы что.
Он молчал.
— Ты бы поехал со мной. Дёргался бы. Нервничал. Жалел. А мне не нужна жалость. Мне нужно, чтобы ты был рядом. Всё время. А не только когда страшно.
— Свет.
— Не перебивай. Я четырнадцать лет одна со всем. С твоими рубашками, с твоими тарелками, с твоими детьми — нашими, прости. С твоей мамой, с моим колледжем, который я бросила, потому что Сашка родился. Со всем я одна, Игорь. И когда мне стало плохо — я поняла, что и с этим я одна тоже буду.
— Свет, я…
— Я позвала тебя? Нет. Я поехала с мамой. Потому что мама — это мама. А ты — это… не знаю, кто.
Игорь сидел и молчал. Соседка выключила телевизор.
— Уплотнение, — сказала Светка тихо. — В груди. Биопсию сделали неделю назад, дома ещё. Результат вчера пришёл — плохой. Завтра резать.
— Плохой?
— Плохой, Игорь. Не доброкачественная.
Он не смог вдохнуть. Сидел.
— Почему мне не сказала.
— Я сказала. Сейчас.
— Свет, я сволочь.
— Сволочь.
— Я…
— Игорь. Ты знаешь про Марину.
Он замер.
— Откуда ты…
— У тебя смс висело на экране два месяца назад. Ты забыл экран погасить.
— Света.
— Я не ругаюсь. Я говорю — я знаю. И ты знаешь, что я знаю. И мы с тобой сейчас на одной чаше весов. Я — операция. Ты — Марина. Давай без вранья.
Он опустил голову.
— Я её бросил.
— Когда.
— В пятницу.
— Ага. До или после того, как Сашка у тебя затемпературил?
— После.
— Ясно.
Он поднял голову.
— Свет, я не из-за этого. Я там, у неё, спросил про её сына. Она одна растила. И я понял, что я… что я не знаю, как это. Что ты делаешь каждый день. Четырнадцать лет. Я за неделю сдох, Света. Я сдох за неделю, понимаешь?
Светка смотрела на него. Молчала.
— Вот. Это хорошо, что ты сдох.
— Свет.
— Игорь. Поезжай домой.
— Куда домой?
— К детям. Сашке горло болело — как он?
— Нормально. Тридцать семь и два было вчера.
— Нурофен дал?
— Да.
— Молодец. Поезжай к ним, Игорь. Меня не надо ждать.
— Свет, я буду ждать.
— Не надо.
— Свет!
— Игорь, я устала. Завтра мне под наркоз. Я не хочу сегодня на тебя смотреть. Прости. Поезжай.
Он встал. Медленно.
— Свет.
— А?
— Я тебя люблю.
Она отвернулась к стене.
— Я знаю, Игорь. Я тоже. В этом и беда.
В коридоре он встретил тёщу. Валентина Ивановна стояла с пакетом — яблоки, кефир, хлеб.
— Видел?
— Видел.
— Ну и?
— Валентина Ивановна, я…
— Игорь. Я тебя тридцать секунд слушаю. Говори.
— Я с ней хочу. Я дурак, я понял. Я всё понял.
Тёща посмотрела на него. Долго.
— Ты сейчас всё понял, потому что испугался. А дальше что.
— Дальше я буду…
— Игорь. — Она положила ему руку на плечо. — Поезжай к детям. Света тебе напишет, когда захочет. Если захочет. Это её выбор, не твой. Ты своё отвыбирал уже.
— Валентина Ивановна.
— Игорь. Всё. Иди.
Он пошёл.
На вокзале он сидел три часа — ближайший поезд только вечером. Сидел на пластмассовом стуле, с сумкой в ногах. Рядом женщина ела беляш и кормила голубя крошками — прямо в зале ожидания. Голубь ходил по полу, толстый и нахальный.
Игорь смотрел на голубя и думал.
Позвонил маме. Спросил, как дети.
— Мишка спит. Сашка мультики смотрит. Ты где?
— Еду.
— С женой разобрался?
— Мам, я потом.
— Ну, потом так потом.
Позвонил на работу, сказал — не будет три дня. Начальник психанул. Игорь сказал — увольняйте. Начальник помолчал, потом сказал — ладно, три дня.
Ещё позвонил Маринке. Маринка не взяла. Написала: «Нечего мне сказать. И тебе нечего. Удачи».
Он убрал телефон в карман.
Попутчица в купе — женщина лет семидесяти, с вязанием. Вязала носки. Всю дорогу вязала.
— Мужик.
— А?
— Ты чего такой?
— Жена в больнице.
— Ох.
— Опухоль.
— Злая?
— Злая.
— Господи.
Помолчали.
— Мужик.
— А?
— Ты с ней хорошо жил?
— Не знаю.
— Ну как не знаешь. С кем-то же жил все эти годы.
— С ней.
— Ну вот. Ну, значит, хорошо. Раз с ней.
Игорь закрыл глаза. Женщина вязала. В коридоре кто-то стучал ложкой о стакан, громко перемешивая чай.
Он подумал, что Светка всегда наливала ему чай сразу, как он заходил с работы. Ставила на стол. Он никогда не благодарил.
Ни разу за четырнадцать лет не сказал спасибо за чай.
Домой Игорь приехал утром. Сашка уже ушёл в школу, Мишка у его мамы. Игорь зашёл в квартиру — пахло старым супом и немытой кухней. Раковина была забита. На столе крошки.
Снял куртку. Пошёл на кухню. Вымыл раковину. Вытер стол. Выбросил пакет с мусором, которого за неделю скопилось два мешка.
Пошёл в ванную. Достал из стиральной машины бельё, которое лежало там третий день — кислое, с запахом. Перестирал. Повесил.
Подошёл к тумбочке у кровати Светки. Открыл ящик. Там лежала пачка обезболивающих — тех самых, которых он раньше не видел. И рядом — листок, сложенный вчетверо. Игорь развернул. Памятка из больницы. «Перед операцией — не есть за 12 часов, не пить за 6 часов, снять украшения…» И Светкиной рукой приписка на полях: «Мишке сказать, что задержусь ещё на неделю. Сашке тоже. Игорю — не сообщать до выписки».
Игорь сел на кровать.
Долго сидел.
Потом достал телефон. Набрал Светку. Не взяла. Написал: «Я дома. Жду тебя столько, сколько надо».
Прочитала. Не ответила.
Он встал. Пошёл в школу за Сашкой — забрал раньше времени, соврал, что записаны к врачу. По дороге купил Сашке шаурму — большую, с мясом, Сашка любил. Мишку забрал у матери. Мать посмотрела на него:
— Ну ты какой-то другой.
— Мам, я потом.
— Ладно, потом.
Дома он сварил суп. Куриный, из того, что было — крылышки, картошка, лук, морковка. Суп получился мутный. Сашка съел тарелку, сказал:
— Нормально.
Мишка съел полтарелки. Сказал:
— А как у мамы?
— Нет, не как у мамы.
— Ну нормально.
Вечером, когда дети уже легли, пришло сообщение с незнакомого номера.
«Операция прошла. Валентина Ивановна».
И всё. Ни как прошла, ни что нашли, ни когда выпишут. Ни слова.
Игорь написал в ответ: «Спасибо. Передайте, что я жду».
Прочитано. Без ответа.
Он пошёл проверить, спят ли дети. Мишка спал, подсунув руку под щеку. Сашка не спал — лежал, смотрел в потолок.
— Саш.
— А?
— Маме сделали операцию.
— И что.
— Не знаю, Саш. Пока не знаю.
Сашка помолчал.
— Пап.
— А?
— Ты её дождёшься?
— Дождусь.
— А если она не вернётся?
Игорь сидел на краю кровати. Не знал, что ответить. И сказал правду:
— Тогда я буду вас двоих растить. Как умею. Учиться буду.
Сашка повернулся на бок.
— Ты ложись, пап. Поздно уже.
Игорь встал. Пошёл на кухню. Открыл холодильник — посмотреть, что на завтрак. Молоко безлактозное было. Банан был. Овсянка была.
Достал из машины сухие рубашки. Синюю повесил на плечики — завтра среда. Потом подумал, снял синюю, повесил клетчатую. Почему — сам не знал.
Постелил себе на диване. В спальню не пошёл. Светкина подушка лежала как лежала.