Фурцева приехала на репетицию в "Современник". На сцене шли "Большевики". В тексте было про красный террор, Главлит уперся, спектакль мог лечь на полку еще до зрителя: репетировали, спорили, ждали разрешения, потом закрыли и сделали вид, что ничего не было.
Фурцева посмотрела прогон, взяла телефон и позвонила начальнику Главлита:
– Я беру ответственность на себя.
Спектакль вышел.
Через несколько лет она приехала уже на другой прогон – к Любимову на Таганку. Там шел "Живой" по Можаеву: колхозная жизнь без бодрого блеска, герой не для плаката, смех не там, где начальству хотелось бы гордости.
Фурцева рассердилась и сказала:
– Этот спектакль не пойдет, не будет принят и не будет приносить пользы.
Зритель увидел его только через двадцать лет.
Такая у неё была работа. В одном случае звонок спасал спектакль. В другом – одна фраза закрывала его на годы.
А начинала эта женщина не с Большого театра.
Девочка с фабрики
Екатерина Фурцева родилась в 1910 году в Вышнем Волочке. Отец рано погиб, мать работала на ткацкой фабрике и одна тянула дом.
После семилетки Екатерина тоже пошла на фабрику: цех, станки, смены, начальство, усталость. Не фойе театра, не музей, не разговоры о живописи за чаем. Рабочая девочка, мать-ткачиха, комсомол.
Потом ей это вспоминали всю жизнь. За спиной и иногда почти в лицо: какая из бывшей ткачихи хозяйка культуры? Что она понимает в музыке, театре, живописи?
В артистической среде ее могли презрительно называть "ткачихой". Фабричная девочка командует театрами, певцами, режиссерами и музейщиками – многим это жгло особенно сильно.
Фурцева не выросла среди людей, которые с детства знали, как вести себя в ложе Большого театра. Зато рано поняла, что в советской культуре одного вкуса мало. Нужны телефон, подпись, кабинет и доступ к тем, кто сидит выше.
Она была спортивной, активной, с правильным происхождением и умением держаться. Власть таких замечала быстро.
Лестница наверх
Фурцева быстро поняла: если стоять в коридоре и ждать, тебя будут двигать как мебель. Поэтому она пошла туда, где решают: сначала комсомол, потом районная работа, потом московские кабинеты.
Романтики там не было. Были звонки, совещания, чужие недовольные лица, бумажки, сроки и вечное “надо было вчера”. Зато именно там она училась главному: говорить так, чтобы слушали, отвечать так, чтобы не съели, и держать лицо, когда внутри все кипит.
Ее тянуло наверх не только честолюбие. Наверху хотя бы можно было самой открывать двери, а не ждать, пока кто-то решит, пустить тебя или оставить в коридоре.
Первый муж и первый удар
Первым мужем Фурцевой стал летчик Петр Битков. Тогда это выглядело почти как открытка: форма, молодость, небо, красивый мужчина рядом.
А потом открытку смяла война.
Биткова мобилизовали. Екатерина осталась в Москве с матерью. Ночами поднималась на крышу и дежурила, как дежурили тогда тысячи женщин: слушала небо, ждала тревогу, держала рядом песок и воду, чтобы гасить зажигалки, если они упадут на дом.
Внизу был город. Наверху - темнота, самолеты и понимание, что если сейчас загорится крыша, никто не спросит, страшно тебе или нет.
А потом Битков вернулся с фронта и сказал, что у него есть другая женщина.
У Екатерины на руках была маленькая Светлана. Вокруг - война. И жалеть ее, кажется, никто не собирался.
Москва, Хрущев и город на ушах
После войны Фурцева поднималась все выше: московская партийная работа, горком, Хрущев, столичные стройки, совещания, звонки.
В 1950-е через ее московский участок проходили вещи, которые потом десятилетиями считали лицом города: Лужники, "Детский мир", реконструкция ВДНХ, массовое строительство хрущевок. Даже гостиница "Украина", по воспоминаниям, получила свое название не без Фурцевой: в проектах были другие варианты, но при Хрущеве такое имя звучало правильнее.
На Вестиваль молодежи и студентов в 1957 году в Москву съехались иностранцы, город высыпал на улицы, люди лезли смотреть гостей, организаторы боялись давки. По воспоминаниям, Фурцева велела объявить по городским репродукторам, что открытие задерживается, чтобы развести потоки.
Тут уже была не девочка с фабрики. Тут была женщина, которая умела принимать решения.
Как она поставила на Хрущева
В 1957 году у Хрущева зашаталась власть. Против него выступили Молотов, Маленков, Каганович, Ворошилов, Булганин и другие тяжелые люди из верхушки. Семь из одиннадцати членов Президиума фактически были за то, чтобы убрать Хрущева с поста первого секретаря.
Фурцева тогда была кандидатом в члены Президиума. Не главной фигурой. Но в такой момент даже второстепенная ставка могла стоить карьеры.
Она встала на сторону Хрущева.
По одной версии, в самый напряженный момент заседания Фурцева попросилась "в дамскую комнату", выскользнула из зала и из своего кабинета срочно вызвала Жукова. Потом вернулась обратно.
В таких историях важно даже не то, как красиво это звучит. Важно другое: Фурцева уже понимала, что власть держится не только на речах, но и на том, кто первым успел позвонить.
Потом сторонники Хрущева срочно собрали Пленум ЦК. Делегатов, по данным историков, доставляли военными самолетами, этим занимался Жуков. Противников Хрущева позже назвали "антипартийной группой".
После этой истории Фурцева поднялась в Президиум ЦК.
Она рискнула и выиграла. Но в таких кабинетах выигрыш редко бывает пожизненным.
Единственная женщина наверху
В 1957 году Фурцева вошла в Президиум ЦК КПСС. Это был почти самый верх советской власти. Выше - только несколько человек, ниже - вся страна, которая жила по решениям этих кабинетов.
И среди всех этих людей она оказалась единственной женщиной.
Вокруг сидели мужчины, привыкшие командовать министерствами, армией, заводами и республиками. Там быстро замечали чужую слабость, помнили ошибки и не любили тех, кто выбивался из привычного порядка.
Для газет это выглядело красиво: женщина поднялась наверх.
А потом эта женщина сидела за длинным столом среди мужчин, которые всю жизнь привыкли видеть рядом секретарш, а не человека с правом голоса.
Культуру ей дали вместо большой политики
В 1960 году Фурцеву назначили министром культуры СССР. На бумаге это выглядело красиво. Большой театр, кино, балет, фестивали, зарубежные поездки. Но для Фурцевой это было понижением.
Еще недавно она сидела в Президиуме ЦК, рядом с людьми, которые решали судьбу страны. А теперь ее отправили заниматься культурой. Видимо, наверху решили, что женщине такая должность подойдет.
Фурцева быстро дала понять: она не будет просто принимать букеты на премьерах.
Она влезала во все. Решала, какой спектакль выпустить, кого отправить за границу, кого поставить на должность, а кому перекрыть кислород.
Артисты быстро поняли: министр культуры - это не вывеска. Это человек, без которого может не случиться твой спектакль, гастроли или поездка.
Канны, Франция и новые вещи
После назначения министром Фурцева поехала в Канны представлять фильм "Повесть пламенных лет". Там, по словам дочери Светланы, она влюбилась во Францию.
Подруга Надя Леже подсказала, где одеваться. У Фурцевой появились вещи от Lanvin, духи "Arpège", другой взгляд на то, как женщина у власти может выглядеть.
Через Надю Леже она вошла в круг, где были Арагон, Пикассо, Морис Торез и другие люди, которых девочка из Вышнего Волочка раньше могла видеть только в газетах и альбомах.
Кремль никуда не делся. Аппаратные страхи тоже.Но красивый международный мир ей понравился. Там тоже были власть, доступ, связи, имена и двери, которые открывались не для всех.
Хозяйка советской культуры
Четырнадцать лет в Министерстве культуры - это не только премьеры, приемы и букеты.
Это режиссер в приемной, который вчера называл тебя грубой чиновницей, а сегодня пришел просить зал, гастроли или спасение спектакля.Он улыбается, говорит осторожно, подбирает слова.
Потому что за дверью кабинета он может быть смелым художником. А внутри кабинета ему нужна подпись.
Артисты у нее в кабинете
Однажды в Министерство культуры пришли танцовщицы из ансамбля "Березка" – жаловаться на своего руководителя Надежду Надеждину. Фурцева выслушала и отрезала:
– Таких, как Надеждина, больше нет, таких, как вы, много".
Жестоко? Да. Но очень фурцевская логика: талант и масштаб для нее весили больше коллективной обиды.
Артисты для нее не были святыми людьми, которым можно всё простить за талант. Это было нервное хозяйство: яркие, капризные, знаменитые, зависимые, смелые, неудобные.
Она могла восхищаться талантом и тут же требовать дисциплины.
Про Олега Ефремова рассказывали, что с Фурцевой он умел вести себя по-разному. Когда ему нужно было чего-то добиться, мог прийти небритый, выпивший, без галстука, говорить резко, почти хамить. К
А на следующий день появиться приличным, собранным, в галстуке – и Фурцева подписывала нужную бумагу.
На одном из приемов Ефремов, уже подвыпивший, подошел к ней и сказал:
"Вы – шлагбаум на пути советского искусства".
Фурцева ответила:
– Вы пьяны, Олег Николаевич.
– Конечно, – согласился он. – Если бы я был трезвый, я бы вам этого не сказал.
И ведь, по воспоминаниям, после этого она не изменила к нему отношения. В ее мире люди могли ударить словом, но если за человеком стоял талант, она это учитывала.
Самодеятельный гинеколог
Есть история, которую артистическая среда потом пересказывала особенно охотно. На одной встрече Фурцева, по воспоминаниям, продвигала мысль о сближении профессионального искусства с художественной самодеятельностью.
Борис Ливанов ответил:
– Екатерина Алексеевна, вы пошли бы к самодеятельному гинекологу?"
Фраза ударила точно.
Артисты не хотели, чтобы их труд приравнивали к кружку после работы. Фурцева в такие моменты говорила как власть: искусство должно быть полезным, понятным и желательно управляемым.
С ней спорили. Ее боялись, но не всегда молчали.
Один звонок министра
Фурцеву упрекали, что она плохо разбирается в живописи, музыке, театре. Отчасти это было правдой. Но она училась. Слушала тех, кто разбирался. Чувствовала событие, имя, международный эффект.
Она могла не до конца понять картину. Зато понимала, чтокакую картину надо привезти: будет очередь, разговоры, престиж, Запад посмотрит, свои ахнут.
Никулин вспоминал, как из-за фамилии героя "Кавказской пленницы" фильм могли заставить переозвучивать. Этуш играл товарища Саахова, а парторга "Мосфильма" звали Сааков. Начальство уперлось: слишком похоже.
Никулин пошел к Фурцевой. Та выслушала, схватила телефон и спросила директора студии:
– Эт-то что за идиотство?!"
Фильм оставили как есть.
Ла Скала, Монтан, Гудман и очередь к Джоконде
При Фурцевой в СССР случались вещи, которые для обычного зрителя были почти фантастикой.
В Москву приезжали Ив Монтан и Симона Синьоре, Дюк Эллингтон и оркестр Бенни Гудмана. Она организовывала выставки Рериха, Шагала и выставку одной картины – "Моны Лизы" Леонардо да Винчи.
С Ла Скала вышла отдельная история. При посредничестве Марии Каллас в 1960 году Большой театр и миланская опера подписали соглашение о сотрудничестве: советские певцы получили возможность стажироваться в Италии, а молодые итальянские артисты балета приехали учиться в Москву.
В 1964 году в Москву впервые приехали все 140 артистов труппы Ла Скала.
При ней могли не выпустить одного артиста за границу – и при ней же в Москву привозили то, что советский человек раньше видел только в альбомах и кинохронике.
Женщина под броней
Фурцева следила за собой: одежда, прическа, фигура, манера держаться. Для женщины наверху это не мелочь.
Недостаточно собрана – "баба". Слишком нарядная – "выскочка". Жесткая – "истеричная". Мягкая – "не справляется". Следит за внешностью – "занята собой". Не следит – "запустила себя".
Фурцева строила образ так же упорно, как карьеру: прическа, костюм, каблуки, осанка, голос.
Вечером 7 ноября 1955 года на большом кремлевском приеме строгая Фурцева вдруг оказалась не только партийным работником. В бальном платье она вальсировала с Ворошиловым, Микояном, Первухиным. Только Хрущев, по воспоминаниям, не пошел танцевать.
За внешностью Фурцевой следили не меньше, чем за ее решениями. Уложенные светлые локоны, фигура, спорт, туфли в любую погоду, хорошие вещи, духи.
Вспоминали и совсем живую сцену: однажды Фурцева могла запросто приподнять юбку выше колена и спросить у Ефремова, хорошие ли у нее ноги. Министр, которая решала судьбы театров, все равно хотела слышать, что она красивая.
О Фурцевой любили говорить, что она могла выпить. Артистическая среда вообще не была похожа на санаторий с минеральной водой и ранним отбоем. Но у этой темы есть хорошая деталь.
Людмила Зыкина потом вспоминала: "Бывали, конечно, моменты, когда ее хотели споить. Но когда Фурцева была со мной, я стопроцентно могла гарантировать: она никогда не будет пьяной. Потому что я ей всегда вместо водки наливала в рюмку воду".
Второй муж
Вторым мужем Фурцевой стал дипломат Николай Фирюбин. Со стороны – красивая пара: она министр культуры, он дипломат. Статус, приемы.
Фирюбин говорил на английском и французском, был стройным, с породистым выразительным лицом. Один из бывших коллег сказал о нем точно: "Он умел и хотел нравиться женщинам".
Фурцева в начале романа летала к нему в Прагу, потом в Белград, куда его перевели послом. Это происходило на глазах у всех. Она не особенно пряталась. Потом Фирюбин стал её мужем.
И только тогда, по воспоминаниям людей из их круга, Екатерина Алексеевна поняла, что ошиблась.
Она могла уехать за ним за границу и стать "женой советского посла". Но променять власть на роль сопровождающей женщины не захотела. В Москве у нее была карьера, кабинет, влияние, своя территория.
Внутри брака, по рассказам, было хуже. Писали, что Фирюбин был холоден, что у него были другие женщины, что его раздражало лидерство жены.
На работе у Фурцевой были кабинет, машина, приемы, артисты и люди, которые ждали ее решения.
Дома все было хуже. Фирюбин мог быть холодным, исчезать, давать поводы для ревности. А ей надо было это проглотить, утром одеться, сделать прическу и снова поехать в министерство.
Власть помогала командовать другими. Но мужа рядом теплее не делала.
Дочь, которую она пыталась устроить наверх
Светлана была для Фурцевой отдельной слабостью. Первым мужем Светланы стал Олег Козлов – сын Фрола Козлова, члена Президиума ЦК и очень большого человека в хрущевской верхушке.
На свадьбе Светланы, по биографическим данным, были Хрущев и Брежнев.
Казалось бы, выше уже некуда: дочь министра, жених из большой партийной семьи, гости из самой верхушки. Только счастье это не обеспечило,брак Светланы распался.
У Фурцевой так часто и получалось: снаружи все выглядело правильно и крепко, а внутри все равно шаталось.
Когда свои убрали ее из настоящего верха
Самый больной удар пришел не от артистов.
От своих.
В 1961 году Фурцеву не избрали в Президиум ЦК. В газете это выглядело как обычная строчка среди других фамилий.
Для нее это значило одно: дверь наверх закрылась.
Еще вчера она сидела среди людей, которые решали судьбу страны. Теперь ее оставили министром культуры - при должности, при машине, при приемах, но уже но уже без прежнего веса.
Фурцева пережила это тяжело. По распространенной версии, после этого она пыталась покончить с собой: вскрыла вены в ванной. Ее спасли. Потом, как писали, Хрущев еще и отчитал ее и мужа перед партийным верхом.
Она всю жизнь карабкалась наверх и вдруг увидела: убрать можно одним решением. А потом еще и пристыдить перед своими за то, что не выдержала.
Фурцева осталась министром. Работала, принимала артистов, ездила на мероприятия, разрешала, запрещала, улыбалась, когда надо.
Дача, паркет и последний удар
В 1974 году Фурцеву добила история с дачей. У нее уже была государственная дача, но семья строила частный дом, и вокруг этого быстро начался скандал.
Проверяли, кто строил, какие материалы использовали, что купили, что списали, кто разрешил. Больше всего зацепились за паркет, связанный с Большим театром. В пересказах это звучало почти как готовый заголовок: министр культуры строит дачу из Большого театра.
По другой версии, речь шла не о паркете для ремонта, а о списанном материале. Но кого это уже волновало. История была слишком удобной: бывшая ткачиха, министр культуры, частная дача и паркет из главного театра страны.
После скандала Фурцева отказалась от дачи, а деньги положила на книжку и завещала дочери. Но дело было уже не в паркете. Ее выдавливали - и дача стала хорошим поводом.
В том же 1974 году Фурцеву не избрали в Верховный Совет. Снаружи - обычная кадровая строка. Для нее - еще один знак, что ее убирают.
Официально Екатерина Фурцева умерла от сердечной недостаточности. Но слухи о самоубийстве появились почти сразу и живут до сих пор. Писали про депрессию, болезни, тяжелую личную жизнь, скандал с дачей и ощущение, что наверху она больше никому не нужна.
Она долго доказывала, что выдержит. Выдержала фабрику, войну, маленькую дочь, Кремль, артистов, сплетни и унижения. А потом, похоже, не выдержала того, что ее снова оставили за дверью.
Не железная леди
Фурцеву часто называют советской железной леди. Но железо тут ни при чем. Она не была железной. Она была живой - поэтому и ломалась.
Могла закрыть спектакль, а могла спасать его одним звонком. Могла поставить на место артистов, а потом на приеме спрашивать, хорошие ли у нее ноги. Могла командовать министерством и ждать дома мужчину, которому ее власть была поперек горла.
Вот в этом и была вся Фурцева. Не святая. Не злодейка. Женщина, которая выбралась туда, куда ее не звали, и до последнего держалась так, будто у нее есть право там остаться.
А ей все время напоминали: нет, Катя. Ты здесь только пока разрешили.