Часть третья. Шапка с помпоном
На зимние каникулы Лиза уехала в Воронеж двадцать восьмого декабря.
Аня уехала в Ярославль на день позже. Билеты они брали по отдельности, как всегда. На вокзале в Москве они попрощались накоротке, не было сил на длинное прощание. Лиза обняла Аню крепко, коротко, прошептала ей в ухо: «Удачи. И мне удачи. Напишу».
Аня доехала до Ярославля под вечер. Мама встречала на вокзале. Невысокая, в коричневой шубе, в шапке-вязанке. Папа стоял рядом с машиной, у него были забинтованы пальцы, порезался на работе. Аня обняла маму, потом папу. Они сели в машину. Поехали домой.
Дома пахло пирогами. Мама пекла её любимые, с капустой и с яблоками. На столе стоял салат, графин с компотом, новые красивые тарелки. Мама купила к Новому году, давно собиралась.
Аня сидела за столом и думала: вот моя мама. Вот мой папа. Вот мой дом. Вот тарелки. Вот компот. Это всё моё. Никакая Марина Сергеевна это не отменит.
И при этом она знала: знание не отменит и Марины Сергеевны. У неё теперь две правды. Одна за другую цепляется.
Двадцать девятого вечером, после ужина, когда папа ушёл в гараж проверить машину перед поездкой к бабушке, Аня осталась с мамой на кухне.
— Мам, — сказала Аня. — Сядь, пожалуйста. Я тебе что-то расскажу.
Мама села. У мамы были руки в крапинках от муки, она ещё не успела помыть после пирогов.
Аня рассказала. Сначала путано, с середины, потом вернулась к началу. Про общежитие. Про Лизу. Про дежурную. Про фотографию. Про анализ. Про результат.
Мама не перебивала. Сидела, держала перед собой полотенце, которым только что вытирала руки.
Когда Аня закончила, мама долго молчала.
— Я знала, — сказала мама наконец.
— Что?
— Я знала, что у тебя есть сестра. Близнец. Нам в опеке сказали тогда. «Это близнецы, но их разделили на день рождения, второй ребёнок ушёл в другую семью». Так и сказали.
Аня смотрела на мать.
— Почему ты мне не говорила?
— Папе твоему я сказала. А тебе… не знала, нужно ли. Думала: вырастет, расскажу. Сначала, пока маленькая, не надо. Потом подросток, тоже не надо, ещё сорвётся, начнёт искать, не справится. А потом ты в институт уехала, и я подумала: вот теперь и расскажу, на каникулах. А ты сама приехала и рассказала.
— Мам.
— Что?
— Это ты тогда сделала правильно, — сказала Аня. — Что не говорила. Я сама бы не нашла. Я нашла случайно, через неё.
Мать встала, подошла, обняла Аню сзади. Прижала её голову к своему животу.
— Я её видела один раз, — сказала мать тихо. — Твою биологическую. В опеке. В коридоре. Молоденькая, с двумя свёртками. Я тогда тебя получала, она тебя как раз отдавала. Мы с ней встретились в дверях. Я ей сказала тогда: «Спасибо вам. Я её буду любить». А она кивнула и пошла. Молча. Я её лица не запомнила, я только помню, что у неё была кофта тёмно-синяя, с белым воротничком.
— Ты помнишь её кофту?
— Помню. Восемнадцать лет помню. Я тогда понимала, что не имею права много её разглядывать, она и так с трудом стояла. Но кофту запомнила. Я только думаю иногда: где она сейчас, эта женщина, в этой кофте.
— Она работает в общежитии. У нас на вахте.
Мама закрыла глаза. Помолчала.
— Я хочу с ней встретиться, — сказала она. — Когда поеду тебя забирать на лето. Я хочу ей сказать спасибо. Можно?
— Можно.
— А вторая семья? Воронцовы? Ты с ней как, с этой Лизой?
— С Лизой… — Аня улыбнулась. — С Лизой мы уже подруги. С сентября. Просто теперь оказалось, что не только подруги.
Мама провела ладонью по её волосам.
— Ну и слава Богу, — сказала она. — Так удачно подобралось.
***
Через два дня позвонила Лиза.
Был тридцать первое декабря, около обеда. Аня сидела на полу в гостиной и наряжала ёлку, мама на кухне варила холодец, по телевизору шло «С лёгким паром», как каждое тридцать первое декабря в каждом доме России.
— Аня, — сказала Лиза в трубку. — Я рассказала.
— И?
— И мама поплакала. Папа сначала разозлился. Потом тоже поплакал. Они оба знали, что у меня сестра-близнец где-то. Им тоже сказали в опеке. Но они мне никогда не говорили. Боялись, что я уйду их искать.
— А сейчас?
— Сейчас они хотят с тобой познакомиться. И с твоими родителями. И с этой… с Мариной Сергеевной. Папа сказал: «Мы вырастили её одну, но она у нас не одна. Я не дурак».
Аня засмеялась в трубку.
— Лиз. Слушай. С Новым годом тебя.
— И тебя. Я тебе сегодня вечером ещё позвоню, ладно? В одиннадцать. Будем вместе бой курантов слушать. По телефону.
— Договорились.
***
Восьмого января Аня вернулась в Москву.
Лиза приехала десятого. Они снова жили в двадцать третьей. Жизнь продолжалась — пары, столовая, библиотека, столовая. Они учились хорошо, обе.
Лиза познакомилась с тем Артёмом с третьего курса, ходила с ним на свидания, рассказывала Ане в подробностях. Аня нравилась одному парню из их группы, Тимуру, но Тимур ей не нравился, и она вежливо его отшила.
С Мариной Сергеевной они теперь иногда вместе пили чай в каптёрке. По одному разу в неделю. Без особого ритуала, без объяснений. Заходили, садились, болтали о пустяках. Иногда о большем. Марина Сергеевна не лезла, не задавала лишних вопросов. И они тоже её не расспрашивали о деталях.
В феврале они один раз поехали втроём в Тулу. Знакомились с Ларисой и Катей. Лариса оказалась громкая, рукастая женщина, которая первую минуту смотрела на двух девочек оценивающе, а потом обняла обеих сразу так, что у обеих хрустнули рёбра.
Катя была проще, тоже на финансы училась, дальше пошёл общий разговор про преподавателей и про учебники. К вечеру они уже все вчетвером сидели в Лизином кафе на Ленина и хохотали над какой-то Кологривского деканской историей. Марина Сергеевна молча сидела рядом и смотрела на них.
В апреле к ним приехали родители — оба папы и обе мамы. Сначала к Воронцовым в Воронеж, на майские праздники. Папа Воронцов, Сергей Петрович, и папа Корнеев, Иван Иваныч, оказались похожи характером, оба молчаливые, спокойные, любящие свою семью, всё, что они говорили друг другу, можно было уложить в три предложения, но они весь вечер просидели рядом и были, кажется, очень довольны.
Мама Корнеева и мама Воронцова, наоборот, болтали без перерыва, как только увидели друг друга. К вечеру у них уже были общие планы — летом провести неделю на даче у Воронцовых, чтобы «девочки общались в нормальной обстановке».
Никто не претендовал на чужое. Никто не говорил «теперь у тебя две мамы». Все говорили «теперь у нас просто больше своих». И это «больше своих» работало.
***
Один раз, в конце мая, Лиза достала из шкафа коробку с детскими фотографиями. Она у неё всегда лежала в общежитии, мама ей дала, когда отправляла учиться, «чтобы дома помнила». Лиза стала пересматривать. Аня сидела рядом.
— Смотри, — сказала Лиза. — Мне тут года полтора, наверное.
Маленькая Лиза стояла во дворе. На ней был зимний комбинезон и белая шапка с большим помпоном. Помпон закрывал половину лица.
Аня посмотрела на фотографию. Потом встала, подошла к своему столу. Открыла учебник «Микроэкономика», на семидесятой странице. Достала ту самую фотографию из каптёрки — двух младенцев в руках молодой Марины Сергеевны.
Принесла. Положила рядом с Лизиной.
— Лиз. Это та же шапка.
Лиза посмотрела. Действительно. На обеих фотографиях шапка была одинаковая — белая, с помпоном, ровно с такими же ниточками по краю.
— Случайность, — сказала Лиза. — Все детские шапки одинаковые.
— Не одинаковые. Видишь, какая вязка? Резинка, потом коса, потом две петельки. Это ручная вязка. Не магазинная.
— Ну и что? Бабушки же вязали в две тысячи шестом. Уверена, моя мама в Воронеже…
— Лиз. Это та же шапка. Не такая же — та же.
Лиза замолчала. Внимательнее посмотрела на снимки.
— Подожди. Подожди. То есть… она нам обоим в роддоме дала эту шапку?
— Видимо.
— То есть мы обе её носили, в смысле — потом, после удочерения, у разных матерей, в разных городах?
— Видимо.
Они посмотрели друг на друга.
— Лиз. Это, наверное, единственная вещь, которую она нам обеим дала. И обе мамы её нам сохранили. И каждая фотографировала своего ребёнка в этой шапке. И обе мамы не знали, что это одна шапка.
Лиза молча сидела. Потом она встала, вышла в коридор, спустилась на лифт на первый этаж. Аня услышала, как у Лизы хлопнули двери. Через пять минут Лиза вернулась с Мариной Сергеевной.
— Марина Сергеевна, — сказала Лиза. — Вот.
Она положила фотографии на стол.
Марина Сергеевна посмотрела. Долго смотрела.
— Это я связала, — сказала она тихо. — Из общежитского клубочка. В роддоме у меня были крючок и спицы, я брала из дома. Я связала одну шапку. У меня была одна нитка, я не успевала на вторую. Я думала: пусть носят по очереди.
Она подняла глаза.
— Я попросила, чтобы её передали в обе семьи. По очереди. Сначала Анечке. Потом, через полгода, Лизе. Воспитательница согласилась, она была хорошая. Иначе бы запретили — не положено.
Лиза взяла фотографии. Положила их рядом.
— Я её сохранила, — сказала Лиза. — Шапку. У меня дома в Воронеже она лежит в коробке. Мама не разрешала её отдавать ни в какие комиссионки, ни в благотворительность. Говорила: «Это твоё детское».
— И у меня, — сказала Аня. — У меня тоже сохранилась. В Ярославле.
Марина Сергеевна закрыла лицо руками. Постояла так. Потом убрала руки.
— Значит, обе у вас лежат? — спросила она.
— Обе.
— Один комплект — две шапки?
— Получается, что да. Одна с надставленным помпоном — это моя, потом её Лизе передали. Лиза её носила, у Лизы её сохранили, бабушка какая-то её слегка подштопала, добавила помпон. Это уже потом, наверное.
— Бабушка моя добавила, — сказала Лиза. — Бабушка Лена. Сказала, помпон был тонкий, надо толще.
Они стояли все втроём в комнате. За окном уже горели фонари, май, поздний вечер, в коридоре кто-то проходил, негромко смеялся.
— Девочки. — Марина Сергеевна не плакала, она смотрела очень спокойно. — Я хотела вас попросить. Только одно. Когда-нибудь… может, не сейчас, не в этом году… когда-нибудь принесите её мне. Обе. Я её просто подержу. Не насовсем. Подержу пять минут. И отдам.
— Принесём, — сказала Аня.
— Принесём, — сказала Лиза.
***
В июне они сдали сессию.
Лиза получила четвёрку по высшей математике, на остальное «отлично». Аня получила «отлично» по всему. Преподаватель по микроэкономике, женщина пятидесяти лет, в очках на цепочке, на консультации перед экзаменом сказала: «Девушки, у вас замечательная пара. Не помню такой пары на первом курсе. Думаю себе — где это они познакомились? Не родственники, говорят. А держатся, как сёстры».
— Мы и есть, — ответила Лиза.
— Сёстры?
— Сёстры. По бумагам и по жизни.
Преподаватель улыбнулась, как улыбаются взрослые, когда не очень верят молодым.
— Ну-ну.
И всё. На экзамене Лизе попался самый сложный билет, она ответила хорошо, но не блестяще, поэтому четвёрка. Аня вытянула простой билет, ответила блестяще. Но это уже мелочи.
В июле они поехали втроём с Мариной Сергеевной в Тулу на неделю. К Ларисе. Жили у Кати. Купались в реке. Ели вареники с вишней. Лариса звала всех на «обед в три», обед оказывался часа на три, и они после обеда не могли сдвинуться с дивана.
Катя училась с ними играть в какую-то компьютерную игру, в которую все молодые играли, и не очень получалось. Лиза показывала всем, как делать селфи с собакой.
В августе из Самары неожиданно приехала Маша — мама того маленького Дениса, который был их сводный брат. Она приехала ради них, специально. Привезла Дениса. Денис оказался смешной, рыжий, веснушчатый, со щербинкой в передних зубах.
Он сначала стеснялся, потом расколовился, через два часа уже бегал с Лизой по двору и кричал «сестра, сестра!». Маша, его мама, сидела с Мариной Сергеевной за столом, и они о чём-то долго говорили. Аня видела, что Маша несколько раз плакала, а Марина Сергеевна гладила её по плечу.
Что у них было — они не рассказали. Видимо, что-то общее про отца девочек, про того, кто умер в две тысячи пятнадцатом.
В конце августа, перед началом нового учебного года, они принесли Марине Сергеевне шапку. Обе шапки. Лиза привезла свою из Воронежа, Аня свою — из Ярославля.
Они сложили их рядом на столе в каптёрке. Две одинаково вязаные белые детские шапки, с одинаковыми помпонами, чуть разными по толщине, потому что у Лизиной бабушка добавила.
Марина Сергеевна взяла обе в руки. Подержала. Прижала к лицу. Так и сидела минуты три, не поднимая лица. Аня с Лизой не торопили.
Потом Марина Сергеевна положила шапки обратно на стол.
— Спасибо, девочки.
— Возьмите одну, — сказала Лиза. — У нас две. Себе оставим одну на двоих.
— Не возьму.
— Почему?
— Потому что это ваше детское. У меня моего детского ничего не осталось, я знаю, как это. Своё детское всегда при себе, нельзя отдавать.
— А что вам тогда от нас?
Марина Сергеевна посмотрела на них. Подумала.
— А вы зайдите ко мне в воскресенье. Я пеку пироги, у меня хорошо получается с капустой. Зайдите. Покушаете. Расскажете, как у вас неделя прошла. Этого мне достаточно.
Они переглянулись.
— Зайдём, — сказала Аня.
— Зайдём, — сказала Лиза.
***
В сентябре начался второй курс.
Они снова заселились в двадцать третью. Марина Сергеевна, как и год назад, помогла поднять чемоданы. Только теперь они уже улыбались друг другу на вахте, как старые знакомые.
В новом учебном году к ним в комнату начали приходить разные девочки с этажа — поговорить, попить чая, поплакать про мальчиков. Постепенно двадцать третья комната стала такой, в которую идут, когда плохо.
У них там стоял чайник, у них там было какое-то такое тепло, что объяснить никто не мог. «У вас уютно, — говорили девочки. — Не знаю, в чём дело».
Марина Сергеевна по пятницам пекла пироги. Иногда они с Лизой к ней ходили. Иногда нет. Она не обижалась. Она ничего не требовала.
Однажды, в конце ноября, к ним в комнату зашла первокурсница из шестнадцатой, расстроенная, с мокрым лицом, поссорилась с парнем. Лиза её успокаивала, Аня заваривала чай. Девочка вытерла нос, посмотрела на них.
— Вы такие… — сказала она. — Я вот смотрю на вас и думаю — мне бы такую соседку. Вы как сёстры.
Лиза посмотрела на Аню. Аня посмотрела на Лизу.
— Мы и есть, — сказала Лиза.
Девочка не поняла. Решила, что они шутят. Засмеялась. А они не стали объяснять.
И правда, не надо.
КОНЕЦ
Если было интересно, поддержите новый канал комментариями