Часть первая. Соседка по комнате
Аня приехала в Москву первого сентября, в обед, с двумя чемоданами и рюкзаком.
Поезд из Ярославля опоздал на сорок минут. На перроне её никто не встречал. Папа хотел приехать, но Аня сказала: «Пап, мне восемнадцать, я не маленькая». Отец поворчал, но не настоял.
Мама дала с собой пирожки в фольге, банку варенья и список телефонов: участковый, поликлиника, тётя Наташа на Преображенке. Тёти Наташи на самом деле не существовало, это была школьная подруга мамы, с которой они не виделись лет пятнадцать, и мама дала её номер так, на всякий случай.
От Ярославского вокзала Аня доехала до общежития на метро с пересадкой. Здание оказалось похоже на школу — серая девятиэтажка из семидесятых, с надписью «Общежитие №4» над крыльцом.
На вахте сидела женщина в очках, листала тетрадь.
— Фамилия?
— Корнеева. Анна.
Женщина медленно повела пальцем по списку. Подняла глаза. Посмотрела на Аню чуть дольше, чем нужно.
— Корнеева… да. Двадцать третья комната, четвёртый этаж. — Помолчала. — Лифт не работает. Подождите, я вам помогу с чемоданом, тут крутые ступеньки.
Аня удивилась, она думала, на вахте только бумаги и пропуска. Но женщина уже встала, обошла стол, взялась за ручку чемодана. Лет ей было пятьдесят с небольшим, среднего роста, в синей кофте поверх блузки, на груди табличка: «Дежурная по этажам. Марина Сергеевна».
— Спасибо, я сама.
— Сама не сама, а вместе быстрее. Я по этажам всё равно поднимусь, мне надо.
Они поднимали чемодан в три приёма. На втором этаже Марина Сергеевна остановилась.
— Анют, ты откуда?
— Из Ярославля.
— А, ярославская. Хорошо у вас. Я в восемьдесят шестом году туда ездила, на Волгу. Какая там колокольня высокая, помнишь, у Спасского монастыря?
— Помню.
— Ну. Хорошо у вас.
Они дошли до четвёртого. Длинный коридор с линолеумом в шашечку, лампочки тускловатые, пахло свежей краской, стены явно подновили к учебному году. Из одной двери выскочила девочка с полотенцем на голове, проскочила мимо, не глядя.
— Двадцать третья. — Марина Сергеевна остановилась у двери в середине коридора. — Соседка твоя ещё не приехала, ждём к вечеру. Воронежская. Хорошая девочка, я смотрела по анкете. Из приличной семьи, отличница. Привыкнете друг к другу.
Она достала ключ, отперла, открыла.
Комната оказалась небольшой, но светлой. Две железные кровати у стен, два письменных стола под окном, шкаф с двумя секциями, общая раковина в углу. Окно выходило во двор, в окне был виден кусок жёлтой осины и крыша соседнего корпуса.
— Постельное возьмёшь у меня в каптёрке. Сегодня не дам, у меня смена до шести, после смены гладильная. Завтра приходи к девяти, выдам.
— А сегодня?
— Сегодня спи на голом, если что. — Марина Сергеевна улыбнулась, и улыбка у неё была хорошая, мягкая. — Или у соседки попроси, она привезёт своё, мне писали. До свидания, Анют.
Она вышла, прикрыв за собой дверь.
Аня осталась одна. Села на кровать. Кровать заскрипела по-старушечьи.
В дороге она представляла себе общежитие совсем не таким. Думала, будет что-то весёлое, с дискотеками в коридоре, плакатами на стенах, кто-нибудь будет петь под гитару, как в фильмах девяностых.
А оказалось, обычный коридор с пыльными лампочками и тёткой на вахте, которая называет её «Анют». «Анют» — так в Ярославле звала бабушка. Здесь, в Москве, это слово прозвучало непривычно. Странно прозвучало.
Аня встала, открыла свою половину шкафа, начала разбирать чемодан.
***
Лиза приехала к восьми вечера, когда уже стемнело.
Аня услышала, как в дверь стукнули — не постучали, а именно пнули, потому что руки заняты. Открыла. На пороге стояла высокая девушка с двумя чемоданами и большой сумкой через плечо. Тёмные волосы до плеч, чёрные брови, светлые серые глаза, нос с лёгкой горбинкой.
— Привет. Я Лиза. Двадцать третья?
— Двадцать третья. Я Аня.
— Поможешь?
Они затащили чемоданы. Лиза села на свободную кровать, выдохнула, скинула кроссовки. На носке у неё была дырка.
— Господи, я еду из Воронежа второй день. Сначала автобус сломался, потом второй автобус, потом поезд. Меня папа провожал, я ему сказала: «Папочка, я взрослая, отстань». А теперь думаю, лучше бы взял на самолёт. У вас тут, в общаге, душ есть? Я неделю мечтаю.
— Душ в конце коридора. Общий. Но сегодня горячую воду включают по часам, мне сказали.
— Это нормально. Это мне знакомо. У бабушки в деревне так же. Покажешь, где?
Лиза была быстрая. Через двадцать минут она уже была в халате, с полотенцем через плечо, разговаривала с Аней так, как будто они знакомы год.
— Ты на кого учишься?
— Экономический. Финансы.
— Не поняла. Я тоже на экономический. На финансы и кредит?
— Ага.
— Подожди. Мы что, в одной группе?
— Похоже, что в одной.
— Дааа, — протянула Лиза. — Ну вы прям подбираете соседей по специальности, что ли?
— Не знаю. Я тут первый день.
— Я тоже. Ладно. Пойду в душ, потом всё расскажу.
Она вышла. Аня посмотрела ей вслед. Что-то её зацепило в Лизе, но что она не поняла. Не привычка, не голос, не походка. Что-то другое.
Она вернулась к своему столу, открыла ноутбук. Через час, когда Лиза вернулась распаренная, с мокрыми волосами, обмотанная полотенцем, Аня уже не думала об этом. Что там зацепило, да мало ли что. Усталость от дороги, новые лица.
— Слушай, — сказала Лиза, садясь на кровать, расчёсывая волосы. — А ты на «Современную литературу» записалась? У нас же есть выборный модуль.
— На «Историю кино».
— Жалко. Я на литературу. Думала, вместе будем.
— А ты любишь литературу?
— Я вообще-то на филфак сначала хотела. Папа сказал: «Лиз, на филфаке зарплаты не будет, иди на экономический, потом, если хочешь, в магистратуре филологию доберёшь». И я согласилась. Папа умный, он всегда прав. Хотя я думаю, что я больше про слова, чем про цифры. Но посмотрим.
— А я наоборот. Мне с цифрами легче. Я в школе книжки читала, конечно, но без фанатизма. А мама у меня инженер, всю жизнь в КБ, она меня учила: «Анют, главное система, остальное прилагательное».
— Ой, моя мама тоже так говорит. Только она у меня учительница, английский ведёт. «Лиза, говорит, систему держи». Любимое слово.
Они засмеялись.
— А что ещё любишь? — спросила Лиза. — Музыку? Сериалы?
— Я смотрела всю «Анатомию страсти». Двадцать сезонов.
— Ты что? Двадцать сезонов? Я тоже! Я в школе три года смотрела по вечерам. Меня мама постоянно ругала, что я ноутбук под одеялом прячу.
— И моя ругала.
— Где у вас в Ярославле было можно купить хорошую тушь? Я в Воронеже намучилась.
— На Карла Маркса в «Магнит-косметик», но это не очень. А вообще я в «Золотом Яблоке» беру, когда в Москву ездим.
— А я в «Подружке».
Они разговаривали так, словно знали друг друга всю жизнь, и поэтому могли перескакивать с темы на тему без объяснений. Аня про себя удивилась. Обычно с новыми людьми она была сдержанной, отвечала по делу, не лезла. А тут болтала, как с подружкой из десятого класса, с которой за партой сидела пять лет.
В одиннадцать они погасили свет. Лиза легла, отвернулась к стене, минут через пять сказала в подушку:
— Ань.
— Ну.
— А у тебя родители вместе?
— Вместе. А у тебя?
— У меня тоже. Меня просто всю дорогу терзает мысль, как они там без меня. Я у них одна. Мне их жалко.
— Я тоже одна.
— Слушай. Странно как.
Аня хотела что-то сказать, но Лиза уже уснула. Она засыпала очень быстро, Аня потом узнала, за полминуты, всегда.
Аня полежала ещё, смотрела в потолок, на бледную полосу света от уличного фонаря. Думала: какой странный первый день. И какая странная Лиза. Не плохо странная, наоборот — приятно странная. Как будто знакомая.
***
Через неделю они уже были подругами.
Они вместе ходили на пары. Вместе обедали в столовой. Вместе ходили в магазин у метро, делили пакет с покупками пополам. Вместе сидели вечерами на кухне на этаже и пили чай с разными конфетами — Аня привезла из дома фабричные «Мишку на севере», Лиза — воронежские «Старая Москва», и они потом долго спорили, какие лучше. Победили «Мишки».
Учились обе хорошо, без особых усилий. Аня была усидчивая, считала быстро, у неё голова сразу складывала числа в правильные таблицы. Лиза была эмоциональнее, любила задавать вопросы преподавателям, иногда лишние, иногда очень точные. Их пара ребят с курса стали звать «двойняшки», в шутку.
— Двойняшки, на вторую пару идёте?
— Двойняшки, лекцию записали?
Лиза смеялась. «Какие мы двойняшки. Я выше. И глаза у меня светлые, а у Ани — карие. Мы похожи на каких-нибудь сестёр троюродных, не больше».
И правда, если поставить их рядом, не было ощущения, что они близкие родственники. У Ани было тёплое русое лицо, у Лизы — холодное, с серым отливом. У Ани темные глаза, у Лизы серые.
Но в посадке головы, в плечах, в походке было что-то общее. И смеялись они одинаково — коротким, чуть гортанным смехом, как будто разорвалась нитка, а не хохотали в три ноты, как обычно девочки в общежитии.
Марина Сергеевна, дежурная, всегда здоровалась с ними по имени. Это другим не делала, звала просто «девушка», «молодой человек», «эй, кто из шестнадцатой». А им — «Анют, Лизуш, идёте?»
И ещё одна странность: когда они проходили мимо вахты вместе, Марина Сергеевна провожала их взглядом. Не пристально, не пугающе, а каким-то долгим, чуть отсутствующим взглядом. Как смотрят в окно, когда там идёт первый снег.
Лиза заметила первой.
— Слышь, — сказала она однажды в октябре, когда они поднимались по лестнице после ужина. — Дежурная наша. Всё время на нас глядит.
— На кого «на нас»?
— На нас. На меня и на тебя. Ты не замечала?
— Нет.
— А я замечаю.
— Так может, она вообще такая. Старшая на этаже, ей по работе положено замечать.
— Угу. Только на нас как-то особо. Не пугающе, не подумай. Так… как родственники смотрят. Будто наша тётка.
Аня пожала плечами. Ну смотрит и смотрит. Тётка как тётка.
В тот же вечер случилось одно событие. Аня пошла в душ, забыла полотенце, вернулась за ним. Лиза была в комнате одна, сидела за столом, склонилась над учебником. Аня вошла, и Лиза подняла глаза. Они посмотрели друг на друга секунду — Лиза с одной стороны стола, Аня от двери.
И Аня замерла.
Что-то она увидела. Что-то в Лизином лице. То ли наклон, то ли тень от лампы, то ли поворот плеча — не понять. Но вдруг это лицо стало знакомым. Не «как у подруги», а как будто Аня в детстве видела это лицо. Где-то. Может, во сне. Может, в зеркале давно, в каком-то платье, в какой-то праздник.
— Ты чего? — спросила Лиза.
— Ничего. Полотенце забыла.
Она взяла полотенце с кровати и быстро вышла.
В душе, под горячей водой, она думала об этом ощущении. Думала минут двадцать. Не могла объяснить. Потом всё-таки списала: устала, экзамены на носу, нервы. Бывает.
К ноябрю это «дежавю», как она про себя назвала, повторялось ещё пару раз. Один раз, когда Лиза причесывалась перед зеркалом. Второй раз, когда Лиза разговаривала с папой по телефону — повернулась спиной, и в этой спине, в этом наклоне головы было что-то невыносимо знакомое.
Аня ничего ей не говорила. Это казалось ей глупым.
***
В начале декабря в общежитии прошла санитарная проверка.
В коридорах развесили объявление: «Сдать постельное бельё в стирку до пятницы». В пятницу в восемь утра в коридоре уже стояла тележка, и Марина Сергеевна по списку принимала простыни, наволочки, пододеяльники.
— Корнеева, двадцать третья, — назвалась Аня.
— Знаю. Клади.
Аня положила свёрток.
— А Воронцова где?
— Лиза ещё в душе.
— Подождём. — Марина Сергеевна постучала шариковой ручкой по списку. — Анюта, ты не торопишься?
— Нет.
— Тогда зайди на минутку. У меня в каптёрке чайник как раз вскипел.
Аня удивилась. Они с Мариной Сергеевной никогда отдельно не разговаривали. Только «здравствуйте — здравствуйте».
— А что?
— Да ничего. Чаю с печеньем. Я печенье привезла из дома, фигурное, в виде звёздочек. Не съем одна.
Аня пошла за ней. В каптёрке пахло свежим чаем и мандаринами. На полках стояли стопки постельного, в углу гладильная доска, в окно был виден внутренний двор. Стол маленький, две табуретки. На столе лежали две красные шапочки Деда Мороза — Марина Сергеевна, видимо, готовила что-то к Новому году.
— Садись.
Аня села. Марина Сергеевна налила чай в две кружки — обычные, белые, с синим ободком. Достала жестяную банку.
— Бери. Я сама пекла. Пятница для меня выходной обычно, а тут вышла на смену, помочь.
Печенье было хорошее, песочное, с маком. Аня взяла одно.
— Анют. — Марина Сергеевна села напротив, обняла свою кружку обеими руками. — Я хотела тебе кое-что показать. Ты не против?
— Что?
— Сейчас.
Она встала, открыла ящик стола, достала тонкую папку. Открыла, достала фотографию, положила перед Аней.
Это была чёрно-белая фотография. Точнее — серая, выцветшая, явно девяностых годов. На фотографии стояла молодая женщина с двумя младенцами на руках. Двойняшки, по белым шапочкам видно. Женщине лет двадцать, не больше. Лицо у неё было усталое и счастливое одновременно. На обороте Аня уже потом разглядела: «Маша, Юля. 12.10.2006. Перовский роддом».
Аня посмотрела на фотографию. Долго. На младенцев нельзя было разобрать черт, белые шапочки закрывали лица почти полностью. Но женщина — женщина с фотографии была Марина Сергеевна. Молодая, моложе на двадцать лет, без морщин, с другой стрижкой, но это была она. Лицо невозможно было спутать.
— Это вы, — сказала Аня.
— Это я.
— А это…
— Это мои дочки. Двойняшки. Маша и Юля. — Марина Сергеевна сказала это ровно, без интонации, как сообщают факт. — Им сейчас обеим по восемнадцать.
Аня держала фотографию. Не двигалась.
— Я родила их в декабре две тысячи шестого. — Марина Сергеевна тоже не двигалась, говорила, глядя в стол. — Мне было двадцать лет, я была студентка, я жила вот в этом самом общежитии, в двадцать третьей комнате. Отца у девочек не получилось. То есть отец-то был, но он сразу сказал, что нет. Мать моя умерла за год до этого, отец у меня пил. Из деревни мне ничего не светило, в Москве я была одна. Я… отдала их. Обеих. В разные семьи, как мне посоветовали. Так считалось лучше, чтобы по одной разошлись, а не вдвоём в детский дом.
Аня молчала.
— Я тебя в первый день узнала, Анют. — Марина Сергеевна подняла глаза. — По фотографиям я слежу. У меня в опеке знакомая, она мне разрешает раз в год видеть фотографии. По именам и по фамилиям, в принципе, и так понятно — Корнеевы из Ярославля, Воронцовы из Воронежа. Я тебя ждала.
— Подождите. — Аня поставила кружку. У неё мелко тряслись руки, она не сразу заметила. — Вы хотите сказать, что я…
— Ты — Маша. До удочерения. У Корнеевых тебя перекрестили в Анну. А Лиза — Юля. У Воронцовых — Елизавета. Я не Москвичка, я с Тульской области, в восемьдесят шестом году приехала в Москву учиться. Не доучилась. Осталась. Устроилась в общежитие, чтобы быть как можно ближе к девочкам. Тут хоть кого-то можно расспросить.
В каптёрке было тихо. За стеной кто-то бегом пробежал по коридору, крикнул кому-то: «Я уже опаздываю». Где-то у соседей капал кран.
— А Лиза? — спросила Аня.
— Лиза не знает. Я тебе первой говорю. Решила: тебе скажу, а ты подумаешь — говорить ей или нет. Ты старшая. На двадцать минут, по бумагам.
Аня смотрела на неё.
— Почему я сейчас? — спросила Аня. — Вы могли никогда не говорить.
— Могла, — кивнула Марина Сергеевна. — Я и не собиралась. Думала: пусть будут рядом, пусть подружатся, пусть проживут год друг около друга, а я с угла посмотрю. Уехала бы потом на пенсию обратно в Тулу, и хватит с меня. А потом…
Она помолчала.
— А потом увидела, как вы смеётесь у вахты на той неделе. Вдвоём, в куртках, со снегом на воротниках. И я подумала, а зачем тогда вообще я их сюда позвала, если они так и не узнают. Сделала-сделала, привела-привела, посмотрела-посмотрела, и помру. А они так и будут думать, что они подруги, и всё. Получается, я опять что-то у вас украла.
Она опустила глаза.
— Ань, ты ешь печенье. Остынет.
Часть вторая
🙏 Поддержите молодой канал комментариями.