Часть вторая. Снег
Аня вышла из каптёрки с фотографией в руке.
Марина Сергеевна сказала: «Возьми. У меня вторая такая же есть, в альбоме». Аня взяла. Прошла по коридору, мимо тележки с постельным, мимо двух девочек из соседней комнаты, которые тащили большое одеяло. Они с ней поздоровались. Она машинально кивнула.
В комнате никого не было. Лиза уже ушла на пару. Аня посмотрела на её кровать — на смятое одеяло, на учебник «Микроэкономика», открытый на семидесятой странице, на полупустую кружку, на резинку для волос, которую Лиза всегда забывала на столе. Всё было обычно. Всё было как вчера, как позавчера, как в сентябре. И при этом всё было другое.
Аня села на свою кровать. Положила фотографию на колени. Перевернула.
«Маша, Юля. 12.10.2006. Перовский роддом».
Двенадцатое октября. У Ани день рождения двенадцатого октября. У Лизы — тоже. Они ещё в сентябре сравнили и посмеялись. «Будем праздновать вместе, экономия на тортике».
В роддоме на бирках, наверное, написали разное, как часто делают, чтобы родители не путали. Кому-то двенадцатое, кому-то тринадцатое. Но родились они в один день. Тринадцать минут разницы, как потом Аня узнает.
Аня положила фотографию в учебник. Закрыла учебник. Поставила на полку.
Села обратно.
Она пыталась осознать. Не получалось. Слишком много за полчаса. Молодая женщина двадцати лет, в этой самой комнате, девятнадцать лет назад — её мать. И младенец в шапке она сама. Шапка та белая, с помпоном.
Был кто-то, кто покупал ей эту шапку. Может, медсестра в роддоме, может, сама Марина Сергеевна, на последние деньги. Никто не узнает.
Лиза вернулась в полдвенадцатого, ввалилась в комнату, бросила сумку на стол, рассыпала тетради.
— Ой, опять. — Она нагнулась подбирать. — Ань, ты чего бледная? Заболела?
— Нет.
— Точно нет?
— Точно.
— Я тут булочку купила. Половину хочешь?
— Не хочу. Спасибо.
Лиза посмотрела на неё внимательно. Сняла куртку. Села напротив.
— Что случилось, Анют?
Анют. Лиза тоже её так звала иногда, как Марина Сергеевна. Аня раньше не замечала.
— Лиз. — Аня сглотнула. — Можно я тебе кое-что покажу, а ты не будешь ничего говорить, пока сама не посмотришь?
— Можно.
Аня достала из учебника фотографию. Положила на стол перед Лизой.
— Прочти, пожалуйста, что на обороте.
Лиза перевернула. Прочитала.
— Перовский роддом, две тысячи шестой, двенадцатое октября, двойняшки. Маша, Юля. — Лиза подняла глаза. — Где ты это взяла?
— Это мне сегодня дала Марина Сергеевна. Дежурная.
— И?
— И она сказала, что эти младенцы — мы.
Молчание длилось секунд тридцать. Лиза смотрела на фотографию. Потом на Аню. Потом снова на фотографию.
— Подожди, — сказала Лиза. — Я не поняла. Какие младенцы — мы?
— Мы с тобой. По её словам. Она наша биологическая мать. Она нас отдала на удочерение в две тысячи шестом. Я — Маша, ты — Юля. Воронцовы и Корнеевы — приёмные. Она работает в общаге, чтобы быть рядом, и она же сделала так, чтобы мы оказались в одной комнате.
Лиза молчала. Долго.
Потом она встала. Подошла к окну. Постояла. Вернулась.
— Это какой-то развод, — сказала она. — Это сумасшедшая тётка. Я к маме сейчас позвоню. Мама всё разрулит.
— Лиз.
— Что — «Лиз»? — Лиза смотрела на Аню сверху. Её серые глаза стали почти белыми. — Что — «Лиз», Ань? У меня папа Воронцов Сергей Петрович, мама Воронцова Татьяна Михайловна, я Лиза Воронцова, у меня дома фотографии с двух месяцев есть, у меня бабка в Воронеже с моими первыми зубками в коробочке. Какая мне Маша? Какая мне Юля? Какая мне дежурная мать?
— Лиз.
— Не «Лиз»! Что ты на меня смотришь как на сумасшедшую?
— Я не смотрю.
— Ты смотришь.
Лиза села. Закрыла лицо руками. Постояла так минуту. Подняла лицо.
— Ань. Прости. Я просто… я не могу так быстро.
— Я тоже не могу.
— А ты что почувствовала, когда она тебе сказала?
— Я ничего не почувствовала. Я не знаю, как это объяснить. У меня внутри как будто пусто. Как будто отключили звук.
— И я. И я.
Они сидели на двух кроватях напротив друг друга. Лизин учебник всё ещё был открыт на семидесятой странице. На столе валялись её тетради.
— Лиз. У нас день рождения один и тот же.
— Я помню.
— И мы похожи.
— Не очень-то.
— Похожи.
— Я не хочу думать об этом. Слышишь? Я не хочу думать. Я только что приехала в Москву. У меня учёба. У меня папа в Воронеже на сердце пьёт лекарства. Если я скажу маме, что у меня обнаружилась биологическая мать-дежурная, у папы случится инфаркт. У меня нет никаких сил. Понимаешь?
— Понимаю.
Они помолчали.
— Что будем делать? — спросила Лиза.
— Не знаю. Я думаю — надо проверить.
— Как?
— Анализ ДНК. Сейчас сделать можно за день, я гуглила.
— На какие деньги?
— На мои. У меня папа на свадьбу копит, давно уже копит. Я возьму у него тысяч пятнадцать, придумаю что-нибудь. Я плохо вру, но в этот раз постараюсь.
Лиза посмотрела на неё.
— А если правда?
— Если правда — будем думать дальше.
— Я не хочу её матерью звать. Слышишь? Я не смогу.
— И не зови. Никто не заставляет.
— А ты?
— И я не буду.
— А что мы будем?
— Я не знаю, Лиз. Я ничего не знаю. Я знаю только, что надо проверить.
Лиза посмотрела на фотографию. Долго смотрела.
— Хорошая, — сказала она наконец.
— Кто?
— Та женщина на фотографии. У неё лицо хорошее.
— Это она.
— Я знаю.
Они снова помолчали.
— Слушай, — сказала Лиза. — А ты в первую неделю заметила что-нибудь?
— Что заметила?
— Ну… не знаю. Что мы похожи.
— Заметила.
— И я. Я тебе не говорила. Я в первый вечер легла, ты молчала, я думала — какая странная девчонка, как из знакомых, а откуда — не помню. Потом забыла.
— И я забыла.
— А она помнила всё это время.
— Видимо.
***
Анализ они сделали в субботу.
В лабораторию ехали на метро. Лиза всю дорогу молчала, смотрела в окно, грызла ноготь — у неё была эта привычка, у одного указательного пальца, она его обкусывала до мяса в моменты, когда нервничала. Аня раньше думала: «как некрасиво». Сейчас Аня смотрела на этот палец и думала: моя сестра грызёт указательный палец. Моя сестра.
Слово «сестра» в голове ещё не помещалось. Подходило к двери и не входило. Стояло на пороге.
В лаборатории они заполнили анкеты. Девочка-администратор не задавала вопросов. Взяли мазки изо рта. На пробирках появились наклейки. Расплатились. Заведующая лаборатории сказала: «Результат во вторник, на электронку и в личный кабинет».
На обратной дороге Лиза купила в киоске у метро мороженое. Эскимо. Аня тоже взяла, тоже эскимо. У них оказались разные палочки — у Лизы белая, у Ани голубая. Они шли по Тверской и ели мороженое в декабре, шёл снег, и они громко смеялись чему-то, что Аня потом не могла вспомнить.
В тот вечер они впервые за два дня нормально разговаривали. Не про мать, не про лабораторию, не про двадцать третью комнату. Просто. Лиза рассказывала про какого-то Артёма с третьего курса, который ей улыбнулся в столовой. Аня рассказывала про Ярославль, про то, как они в школе в одиннадцатом классе устроили выпускной на катере. Они смеялись. Им было хорошо. И всё это время в воздухе висело это слово, которое в дверь не входило, но и не уходило тоже.
***
В понедельник вечером Аня встретила в коридоре Марину Сергеевну.
— Анют, можно с тобой поговорить?
Аня кивнула. Они зашли в каптёрку. Чайник снова кипел — Марина Сергеевна, кажется, всегда кипятила воду, в любое время суток.
— Лиза знает? — спросила Марина Сергеевна.
— Знает.
— Как?
— Не знаю как. Она… не приняла пока. Но мы сдали анализ. Во вторник результат.
— Хорошо.
— Хорошо? Вы не нервничаете?
— Я уже отнервничала двадцать лет назад, Анют. — Марина Сергеевна разлила чай. — Я знаю, что вы мои. У меня сомнений нет ни одного. Я хочу, чтобы вы знали. А дальше, как сами решите.
— А что мы можем решить?
— Что хотите. Можете больше со мной не разговаривать. Можете обижаться. Можете спрашивать всё, что хотите, я отвечу. Можете рассказать вашим приёмным или не рассказать. Любой вариант я приму. Я к этому готова.
— Просто… так не бывает.
— Что не бывает?
— Что мать готова на любой вариант. Матери же всегда чего-то хотят от детей.
Марина Сергеевна посмотрела на неё.
— Анют. Я тебя не растила. Я тебе не мать в том смысле, в каком твоя мама из Ярославля. Она тебя кормила, она тебе шарфики вязала, она с тобой по ночам сидела, когда ты болела. Она — мама. А я — женщина, которая тебя родила и отдала. Это разные вещи. Я не имею права от тебя ничего хотеть. Это твоё право — со мной общаться или нет. Так что мне любой ответ годится.
— Это вы сейчас так говорите. А потом будете обижаться.
— Не буду.
— Будете.
— Анют, мне пятьдесят. У меня нет планов на тебя. У меня нет «потом». У меня есть «сейчас». Сейчас я хочу, чтобы ты мне доверяла. Дальше — посмотрим.
Аня молчала.
— Марина Сергеевна. А отец наш — кто? Где он?
Марина Сергеевна вздохнула.
— Он умер. В две тысячи пятнадцатом. Аварии не было, ничего такого, просто рак. Я была в курсе через знакомых. Он женился, у него остался один сын, от второй жены. Сыну сейчас лет двенадцать. Его зовут Денис. Живёт в Самаре. Когда он стал болеть, я ему написала про вас, через знакомых передала. Он попросил прощения за то, что отказался тогда. Сказал: «Передай им, что у них будет брат». Это его слова.
— Брат?
— Брат. По папе. Денис ничего не знает, ему двенадцать. Мама его, наверное, ему скажет когда-нибудь, не наверное, не сразу. Не наша забота. Я тебе сообщаю на всякий случай, чтобы ты знала.
Аня смотрела на чашку. Чашка была белая, с синим ободком.
— Ещё что-то есть?
— Есть. Бабушка ваша — моя мама — умерла, я говорила. А вот папа мой жив. Он, правда, после маминой смерти запил и не остановился. Я с ним поссорилась двадцать лет назад. Он, может быть, и не помнит про вас. Но он у меня есть, я ему пенсию подкидываю иногда. Если захотите — найду.
— А с маминой стороны больше нет никого?
— У меня сестра старшая. Лариса. Она в Туле, экономист, как раз, кстати, у вас по специальности. Дочь её, ваша двоюродная сестра, Катя, чуть старше вас, на третьем курсе в Туле. Вот это — настоящая родня.
Аня сидела и слушала.
Через пятнадцать минут она вышла из каптёрки с тремя именами в голове: Денис, Лариса, Катя. И ещё с одним — Маша.
Маша. Это было её другое имя. То, которое выбрала ей мать.
Никто никогда её так не называл, даже наедине с собой. И при этом теперь, когда Аня шла по коридору обратно в двадцать третью, она вдруг подумала: «Маша». И от этого слова у неё что-то дрогнуло в груди.
***
Во вторник вечером результат пришёл на электронку.
Они открыли его вдвоём. Сели на одну кровать, на Лизину, поставили ноутбук на колени. Зашли в личный кабинет. Скачали PDF. Открыли.
«Вероятность биологического родства (полнородные сёстры): 99,99%».
Лиза закрыла ноутбук. Положила его рядом.
Они посмотрели друг на друга.
— Ну вот, — сказала Лиза.
— Ну вот, — сказала Аня.
— Что теперь?
— Не знаю.
— Я не хочу сегодня про это думать.
— Я тоже.
— Пошли в столовую.
— Пошли.
Они оделись, спустились на первый этаж, дошли до буфета на углу. Купили по чашке кофе и по куску шарлотки. Сели за столик у окна. На улице падал снег. Толстый, мокрый, ленивый московский снег, который начинается в декабре и потом неделю не убирают.
— Лиз, — сказала Аня. — Я не знаю, что делать.
— И я.
— Своим родителям ты скажешь?
Лиза долго думала.
— Скажу. Только не сейчас. На Новый год. Я к ним приеду на каникулы, и скажу. Лицом к лицу. По телефону нельзя.
— И я так же думаю.
— А Марине Сергеевне?
— А что Марине Сергеевне?
— Что мы знаем теперь.
Аня посмотрела на снег за окном.
— Я ей скажу. И спрошу её, что ей надо от нас. Если ей ничего не надо — будем жить как жили, она нам не помешает, мы ей не помешаем. Будем здороваться, иногда пить чай. Если ей надо большего — посмотрим.
— И я с тобой, — сказала Лиза. — Пойдём вместе.
Аня кивнула.
— Знаешь, — добавила Лиза, — мне странно. Я думала, я буду злиться. На неё. На судьбу. А я не злюсь. Я просто… как будто меня всю жизнь чего-то немного не хватало, и я не знала чего. А сейчас знаю. И от этого спокойнее.
— Меня тоже.
— И вот это вот тоже плохо? Что нам спокойнее, а нашим родителям, когда мы им скажем, будет совсем не спокойно?
— Я не знаю, Лиз.
— И я не знаю.
Они допили кофе. Шарлотку Лиза доела, Аня свою не доела, отдала Лизе. Они пошли обратно в общежитие. Снег уже сыпал крупными хлопьями. На крыльце общежития Лиза остановилась, повернулась к Ане.
— Слушай. Я не привыкла. К слову.
— К какому?
— К «сестре». В голову не вмещается.
— И мне.
— Но я попробую. С первого января. Хорошо?
— Хорошо.
— А до первого января — соседка по комнате.
— Договорились.
Они вошли в общежитие. На вахте, как всегда, сидела Марина Сергеевна, листала тетрадь. Подняла голову. Посмотрела на них. Они посмотрели на неё.
И Аня сделала то, чего никогда не делала. Она подошла к вахте, положила обе руки на стойку, наклонилась.
— Марина Сергеевна. Подтвердилось.
Марина Сергеевна закрыла тетрадь. Сняла очки. Положила их на тетрадь. Сидела секунд десять и просто смотрела на Аню.
Потом сказала тихо, не своим голосом:
— Я знаю.
— Я просто хотела, чтобы вы знали, что я знаю.
— Спасибо, Анют.
И всё. Аня выпрямилась. Лиза стояла у входа, смотрела. Они вместе пошли наверх, по знакомой лестнице с пыльными лампочками, как будто ничего особенного не случилось.
Поддержите новый канал комментариями