Я двадцать один год сижу на кассе. Это если считать с перерывом на операцию, когда мне вырезали желчный, и я две недели лежала дома и смотрела в потолок. То есть, вернее, не в потолок, а в телевизор, но разницы, если честно, никакой.
Двадцать один год. Я знаю наизусть, сколько весит батон нарезного, не глядя на весы. Знаю, что покупатель, который кладёт бананы сверху на яйца, обязательно потом скажет, что яйца были уже битые. Знаю, в какой момент лента начинает скрипеть, и это значит, что через неделю она встанет, и Серёжа из техслужбы будет ходить вокруг неё с отвёрткой и вздыхать.
Я это всё знаю. Я это умею. И вот именно поэтому я никогда не проверяла свои собственные чеки.
Ну, а зачем? Я же вижу экран. Я вижу, как каждая позиция проходит. Я слышу этот короткий писк сканера, и я по звуку уже понимаю, считалось или нет. Мне не нужен чек, чтобы знать, что я купила.
Так я думала до прошлого четверга.
В четверг я отработала смену, как обычно. Зашла в зал уже без фартука, взяла корзину. Молоко, хлеб, пачка гречки, масло сливочное, пакет замороженной вишни для пирога. Я пирог пеку по субботам, это у меня ещё от мамы, она тоже пекла по субботам, только с яблоками. Я с вишней. Ну, не важно.
На кассе сидела Лена. Лена у нас новенькая, третий месяц всего. Молодая, быстрая, улыбается покупателям так, как я уже давно не умею. То есть, я умею, конечно. Просто у меня улыбка стала другая. Профессиональная, что ли. Без радости, но и без злости. Просто мышцы знают, что делать.
Лена пробила мне всё, я приложила карту, забрала пакет. Чек сунула в карман куртки. Даже не посмотрела.
Дома я разложила продукты. Молоко в дверцу холодильника, масло на верхнюю полку, вишню в морозилку. Гречку поставила в шкафчик, на ту полку, где у меня крупы. Шкафчик старый, дверца закрывается только если чуть придержать и потом отпустить. Если просто толкнуть, она отъезжает назад.
Я придержала. Отпустила. Дверца встала.
Потом села за стол. Включила чайник. И пока он грелся, полезла в карман за телефоном, а вместо телефона вытащила чек.
Ну и ладно, подумала. Посмотрю. Просто так.
Молоко. Хлеб. Гречка. Масло. Вишня. Всё правильно. А потом я увидела шестую строчку.
«Пакет-майка, 1 шт. — 43,00».
Я не покупала пакет.
У меня был свой. Я всегда хожу со своим, у меня тканевая сумка, синяя, с надписью какого-то фестиваля, на который я никогда не ходила. Мне её дочь подарила два года назад, сказала: мам, хватит эти пакеты таскать, возьми нормальную. Я взяла. С тех пор всегда с ней.
Сорок три рубля. Это не деньги. Это даже не мелочь, это так, ерунда. Я бы раньше и не заметила.
Но я заметила.
И дело не в деньгах. Дело в том, что я двадцать один год сижу за кассой и знаю, как эта строчка появляется. Она не появляется сама. Её нужно пробить. Руками. Сканером или вручную, через код.
Я сидела за столом и смотрела на эту строчку. Чайник закипел, щёлкнул, выключился. Я не встала.
На следующий день я пришла на работу раньше обычного. За полчаса до смены. Переоделась, повесила куртку в шкафчик, достала фартук. Фартук пахнет всегда одинаково, таким казённым порошком, как в школьной раздевалке. Я его двадцать один год нюхаю и до сих пор не привыкла.
Села за кассу. Работала как обычно. Молоко, хлеб, бананы, курица, туалетная бумага, корм для кошки, детское питание, пиво, виноград. Писк, писк, писк. Одна покупательница спросила, есть ли скидка на творог. Я сказала, что не знаю, надо у администратора. Она вздохнула и ушла без творога.
В обед я подошла к Ирине Павловне. Ирина Павловна у нас старший кассир, ей пятьдесят восемь, она работает здесь дольше меня. На три года дольше. У неё на столе стоит кактус в горшке, и этот кактус ни разу не цвёл за все годы. Ирина Павловна говорит, что он зато и не умирает. Это, по её словам, важнее.
Я показала ей чек.
– Вот, – сказала я. – Посмотри.
Она посмотрела. Не сразу поняла. Потом я ткнула пальцем в строчку с пакетом.
– Ну и что? – сказала Ирина Павловна. – Пакет. Сорок три рубля.
– Я не покупала пакет.
Она посмотрела на меня. Потом на чек. Потом снова на меня.
– Галь, ну мало ли. Может, Лена случайно пробила. Бывает.
– Бывает, – сказала я. – Один раз. Два раза. Но я вчера посмотрела в приложении свои покупки за последние три месяца. У меня пакет появляется в каждом втором чеке. Иногда в каждом третьем. Я ни разу не покупала пакет, Ира. Ни разу.
Ирина Павловна сняла очки. Протёрла их краем кофты. Надела обратно.
– Это, может быть, сбой, – сказала она. Но голос у неё стал другой. Не такой, каким она обычно говорит «ну и что».
Я кивнула и ушла к себе на кассу.
Вечером дома я открыла приложение и стала считать. Не свои чеки, а чужие. То есть, вернее, не совсем чужие. У нас в магазине есть система лояльности, карта привязана к телефону, и если покупатель разрешает, его покупки видно в общей базе. Я, понятно, не имею доступа к чужим данным. Но я имею доступ к своим отчётам по смене. Там нет имён, но есть суммы и позиции.
Я стала листать свои смены. Последние две недели. И потом ещё две. И ещё.
Пакет-майка. Сорок три рубля. Появлялся в чеках не только на Лениной кассе. На моей тоже.
На моей.
Я отложила телефон. Встала. Открыла морозилку, достала вишню, положила на стол. Вишня стала оттаивать. На пакете появились капли. Я смотрела, как они стекают на клеёнку, и думала.
На моей кассе пакет появлялся реже. Раз в шесть-семь чеков. Но появлялся. И я его не пробивала. Я точно его не пробивала. Я бы запомнила.
А потом я вспомнила.
Месяц назад, может, чуть больше, к нам приходил парень из IT. Молодой, в кроссовках, с ноутбуком. Он обновлял программу на кассах. Сидел у каждой минут по двадцать, что-то нажимал, перезагружал. Я ещё спросила: что меняете? Он сказал: интерфейс, мелочи, ничего серьёзного. Улыбнулся и ушёл к следующей кассе.
Интерфейс. Мелочи.
Сорок три рубля с каждого второго чека. Шесть касс. Двенадцать часов работы. Сколько покупателей проходит через одну кассу за смену? Сто пятьдесят, двести? Я прикинула на салфетке. Получалось, ну, примерно. Если с каждого второго, и если умножить на шесть касс, и если каждый день.
Получалось много.
Не космически много. Не миллионы. Но достаточно, чтобы это имело смысл для кого-то, кто всё это придумал.
Я сидела на кухне с салфеткой, на которой были цифры, и с размороженной вишней, которую уже нельзя было класть обратно.
На следующий день я пошла к директору. Андрей Викторович сидел у себя, пил кофе из бумажного стаканчика. У него всегда бумажный стаканчик, хотя в кабинете стоит нормальная кружка с логотипом магазина. Он говорит, что из бумажного вкуснее. Я никогда этого не понимала.
– Андрей Викторович, – сказала я. – Мне нужно вам кое-что показать.
Он посмотрел на меня так, как смотрят на человека, который зашёл не вовремя. Но я уже достала телефон.
Я показала ему свои чеки. Потом сводку по сменам. Потом салфетку с цифрами. Он смотрел молча. Кофе остывал.
– Подождите, – сказал он. – Вы хотите сказать, что программа сама добавляет позицию в чек?
– Да.
– Это невозможно.
– Я двадцать один год на кассе, – сказала я. – Я не пробивала пакет. И Лена не пробивала. И на третьей кассе тоже никто не пробивал. Это делает программа.
Он поставил стаканчик. Промокнул губу большим пальцем. Это у него привычка такая, он всегда так делает, когда думает.
– Галина Сергеевна, – сказал он. – Давайте я разберусь.
Я кивнула и вышла. И я знала, что он разберётся. Или не разберётся. Или разберётся, но не так, как я думаю.
Прошла неделя. Потом ещё одна. Андрей Викторович меня не вызывал. Я работала как обычно. Писк, писк, писк. Бананы, молоко, курица, туалетная бумага. Одна женщина купила семь пачек гречки и сказала, что по телевизору обещали подорожание. Я промолчала.
А потом, в понедельник, пришёл другой парень из IT. Не тот, что раньше. Другой. Тоже молодой, тоже с ноутбуком, но без кроссовок. В ботинках. Он сидел за каждой кассой минут по тридцать. Дольше, чем первый. И ничего не объяснял.
Во вторник Андрей Викторович вызвал меня.
– Вы были правы, – сказал он.
Он говорил тихо. Не как обычно. Обычно у него голос такой, уверенный, директорский. А тут он говорил как человек, который узнал что-то, что ему не нравится.
– В код кассовой программы был встроен скрипт, – сказал он. – Он добавлял позицию «пакет-майка» в случайные чеки. Не в каждый. В случайные. С разной частотой на разных кассах, чтобы не было закономерности.
– И деньги шли куда?
Он помолчал.
– Разбираются. Это не мой уровень, Галина Сергеевна. Это уже служба безопасности сети.
Я кивнула.
– Спасибо, – сказал он. – За то, что заметили.
Я вышла из кабинета. Прошла по коридору мимо стеллажа с бытовой химией, мимо витрины с хлебом, мимо корзин у входа. Встала у своей кассы. Положила руки на ленту.
Лента была холодная. Как всегда по утрам, пока не разогреется от работы.
Двадцать один год. Сорок три рубля. Я могла бы не смотреть в тот чек. Я двадцать лет не смотрела и ничего.
Но я посмотрела.
И вот что я думаю теперь. Не про деньги. Деньги вернут или не вернут, это не моё дело. Я думаю про другое. Про то, что я двадцать один год считала, что знаю свою работу. Каждый звук, каждый писк, каждую позицию. А оказалось, что рядом с этим знанием тихо жило что-то, чего я не видела. Не потому что не умела. А потому что была уверена, что и так всё вижу.
Вечером я пришла домой. Достала вишню из морозилки. Новую, я купила вчера. Положила на стол. Открыла шкафчик, достала муку. Дверца, как всегда, не хотела закрываться. Я придержала. Отпустила. Она встала.
Потом достала чек из кармана куртки. Развернула. Посмотрела каждую строчку. Молоко. Мука. Вишня.
Три позиции. Ровно три.
Я сложила чек и положила его на полку рядом с мукой. Не знаю зачем. Просто положила.
