Дарья Десса. Авторские рассказы
По зову иорданского сердца. Часть 2/2
Рентген-лаборант уже вывел снимки на монитор, и доктор Володарский склонился к экрану.
– Смотри, Валера, – сказал он Лебедеву. – Левый голеностоп: перелом наружной и внутренней лодыжек со смещением отломков. Плюс разрыв дистального межберцового синдесмоза. Правый – чуть легче, но тоже перелом обеих лодыжек. Это точно повреждение по типу, эквивалентному перелому Дюпюитрена, но двустороннее.
Лебедев присвистнул. Он был заместителем заведующего не просто так – его руки знали, как собрать то, что другие считали безнадежным. Но даже он, увидев снимки, покачал головой.
– Боря, это не просто сложный перелом. Перед нами хирургическая катастрофа. Обе ноги. Синдесмоз порван. Нам придется ставить позиционный винт. На пятилетнего ребенка. Архисложная задача, как сказал бы вождь мирового пролетариата. Сам-то что думаешь?
– Значит, будем ставить. Екатерина Дмитриевна, какое давление и сатурация?
– Давление 90/60, пульс 130, сатурация 96%, Борис Денисович, – четко доложила старшая медсестра, раскладывая инструменты.
– Ребенок нестабилен гемодинамически, но наркоз переносит пока нормально, – добавил анестезиолог Миньковецкий.
– Начинаем, – сказал Володарский, беря скальпель. – Лебедев, ты на левой ноге. Я на правой. Сначала открытая репозиция, удалим мелкие свободно лежащие отломки. Потом остеосинтез лодыжек спицами и, если синдесмоз нестабилен, поставим позиционный винт.
– Кто ставит позиционный винт пятилетке? – проворчал Лебедев, обрабатывая операционное поле. – Кожа, как папиросная бумага. Костная ткань мягкая. Еще пару миллиметров перебора – и раскрошим эпифиз.
– Значит, не перебирайте, – жестко ответил Володарский. – Екатерина Дмитриевна, подайте, пожалуйста, распатор.
Операция началась. Писк кардиомонитора задавал ритм – ровный, тревожный, но пока стабильный. Анестезиолог то и дело сверялся с показателями, регулируя подачу препаратов.
Володарский работал на правой ноге, аккуратно выделяя отломки наружной лодыжки. Кровотечение было умеренным – Екатерина Дмитриевна вовремя подавала зажимы и марлевые салфетки, не дожидаясь просьбы. Лебедев на левой ноге уже сопоставил основной отломок и фиксировал его спицей Киршнера.
– Боря, синдесмоз справа, – сказал он, не отрываясь от микроскопа. – Там диастаз почти пять миллиметров. Без винта не обойтись.
– Знаю. Будем ставить. Екатерина Дмитриевна, приготовьте канюлированный винт 3.5, длиной 40 миллиметров.
– Борис Денисович, у нас нет такого маленького для детей, – ответила Скворцова. – Есть только 4.0, сороковка.
– Тогда 4.0. Аккуратно. Лебедев, держите синдесмоз идеально. Введите контрольную спицу, проверьте угол.
– Есть, – кивнул заместитель, фиксируя положение.
Микроскоп увеличивал операционное поле в четыре раза, но даже с этим приближением, в общем-то небольшим, работа напоминала ювелирную – каждый миллиметр мог стать роковым. Эпифизарная пластинка, зона роста, у пятилетнего ребенка находится прямо там, где проходили отломки. Повредить её значило обречь мальчика на укорочение ноги или угловую деформацию, которая через пять лет превратит походку в мучительную хромоту. Володарский это знал. Лебедев тоже. И оба молчали об этом вслух, потому что выбирать было не из чего.
– Первый отломок удален, – сказал Володарский, бросая в лоток осколок размером с рисовое зерно. – Кровотечение минимальное.
– У меня тоже, – отозвался Лебедев. – Но внутренняя лодыжка раздроблена на три части. Придется собирать, как мозаику.
– Собирайте. Время у нас есть. Ребенок стабилен?
– Давление 95/65, – ответил анестезиолог, не поднимая головы. – Держимся.
За окном операционной занимался серый, больничный рассвет. В коридоре, у дверей операционной, стоял, прислонившись спиной к холодной стене, генерал-майор Верещагин. Он смотрел на красную лампочку над дверью, которая горела ровно и неумолимо, и молчал, стиснув зубы. Просто замер, понимая: всё, что он умеет – командовать, приказывать, требовать – здесь не работает. Внутри скрытого за двойными дверями помещения над его сыном, которого они с женой так долго ждали, склонились люди в зеленых халатах, и от них, а не от звезд на погонах и лампасов на брюках, зависело, сможет ли мальчик когда-нибудь снова бегать, прыгать и даже просто ходить.
Мимо прошел санитар, толкая перед собой тележку с пустыми капельницами. Увидев форму высокопоставленного военного, замер, открыл рот, но Верещагин даже не повернул головы. Медработник поспешно ретировался. Видимо, вспомнились времена срочной службы, когда узнал, что от начальства лучше держаться подальше, а от генералов вообще – улететь на Луну.
– Восемьдесят третья минута операции, – объявила Екатерина Дмитриевна.
– Левая готова к фиксации, – сказал Лебедев. – Отломки сопоставлены, синдесмоз стабилен. Можно ставить две спицы и больше не трогать.
– Ставьте. Я на правой заканчиваю репозицию. Как там диастаз?
– Пять миллиметров, – повторил Лебедев, сверившись с линейкой на экране. – Винт нужен. Без него через месяц синдесмоз разойдется, и потребуется вторая операция.
– А с винтом – через полгода, – напомнил Володарский. – Винт придется удалять, когда синдесмоз срастется. Ребенок будет ложиться под наркоз дважды.
– Лучше дважды под наркоз, чем на всю жизнь с хромотой, – философски заметил Лебедев. – Боря, мы не боги. Мы делаем то, что можем.
Володарский промолчал. Он сделал надрез, раскрыл синдесмоз, оценил щипцами его стабильность. Сустав «дышал» – берцовые кости расходились при малейшей нагрузке, как половинки треснувшей раковины. Винт был необходим. Иного выхода не существовало.
– Екатерина Дмитриевна, винт 4.0. И дрель с ограничителем. Глубина – не больше двадцати пяти миллиметров.
– Есть, Борис Денисович.
Лебедев тем временем закончил с левой ногой. Две спицы Киршнера, аккуратно введенные, торчали над поверхностью, как антенны миниатюрного передатчика. Через четыре недели их вытащат прямо в перевязочной – быстро, почти безболезненно. Мальчик даже не поймет, что произошло.
– Принимай правую, – сказал Володарский, уступая место у микроскопа.
– Принял, – Лебедев переместился к правой ноге, оставив левую ассистенту – молодому ординатору, которого Екатерина Дмитриевна на всякий случай вызвала из ординаторской. Парень сидел в углу, боялся дышать, но держался молодцом – ни одного лишнего движения, ни одного не вовремя поданного инструмента.
– Дистальный блок, – скомандовал Лебедев. – Спицу – туда. Еще одну – сюда. Отлично. Теперь винт.
Володарский отошел на шаг, вытирая лоб тыльной стороной ладони – кожа была в капельках пота, несмотря на прохладу операционной.
– Как там давление?
– Стабильно, Борис Денисович, – ответил анестезиолог Миньковецкий. – Ребенок крепкий. Сердце хорошее.
– Сердце у всех детей хорошее, пока не случится беда, – вздохнул Володарский.
Лебедев работал молча. Сверло вошло в кость с характерным сухим треском – звуком, от которого у всех, кто не привык, подкашиваются колени. Анестезиолог поморщился, но промолчал. Екатерина Дмитриевна подала винт на длинном фиксаторе.
– Есть касание, – сказал Лебедев, чувствуя инструментом момент, когда винт уперся в кортикальный слой. – Еще пол-оборота. Стоп. Контрольная спица прошла? Прошла. Диастаза нет.
– Контрольный снимок, – распорядился Володарский.
Рентген-лаборант, дежуривший в соседней комнате, подкатил аппарат. Снимок вывели на монитор через минуту. Володарский склонился к экрану, Лебедев – рядом.
– Отлично, – выдохнул завотделением. – Синдесмоз восстановлен. Ось ног правильная. Суставная щель равномерная. Винт стоит идеально. Можно ушивать.
– Боря, – тихо сказал Лебедев, не отрываясь от раны. – А ведь Достоевский был прав.
– В чем?
– Про принятие. Я сейчас принял этого мальчика. И мне все равно, кто его отец, хоть маршал. Лишь бы пацан потом мог ходить без боли.
Володарский ничего не ответил и продолжал накладывать шов – аккуратно, косметически, чтобы через годы, когда мальчик вырастет, шрамы напоминали ему не о боли, а о том, что его спасли. Екатерина Дмитриевна подала ножницы, даже не глядя – на автомате. Она работала в отделении двадцать лет. Таких переломов видела много, но каждый раз, когда на столе лежал ребенок, внутри нее что-то сжималось.
– Последний шов, Борис Денисович, – сказала она.
– Спасибо, Екатерина Дмитриевна, – кивнул Володарский, завязывая узел.
Ассистент подал повязку. Лебедев начал бинтовать левую ногу. Работа шла к завершению, и напряжение в операционной начало спадать – медленно, как вода из открытой ванны.
– Дренажи? – спросил анестезиолог.
– Не нужны, – ответил Володарский. – Кровотечение было минимальным. Если через два часа начнет копить, поставим. Но вряд ли.
В операционной стало тихо. Только монитор пищал, отмеряя пульс мальчика – 115 ударов в минуту, спокойно, ровно.
– Пробуждение, – сказал анестезиолог. – Я начинаю снижать подачу.
– Не торопитесь, – попросил Володарский. – Пусть спит, пока мы его не переложим. В палате проснется.
– Принято.
Мальчика переложили на каталку – осторожно, вчетвером, фиксируя каждую конечность, чтобы ни одна спица не сместилась. Екатерина Дмитриевна накрыла его теплым одеялом – в операционной всегда холодно, а ребенку предстоял долгий путь до реанимации.
– Везите, – сказал Володарский. – Я сейчас подойду.
Каталку выкатили за дверь. И в этот момент Борис впервые за три часа вспомнил, что за дверью, в коридоре, стоит отец. Генерал-майор. Человек, который еще пару часов назад орал на него, пытаясь «построить» всё отделение неотложной помощи.
– Пойду, скажу ему, – вздохнул Володарский, снимая перчатки. – Валера, ты со мной? – после того, как закончилась самая ответственная часть, завотделением снова перешёл на «ты». С ним всегда так бывало, сотрудники уже привыкли, что доктор Володарский в операционной практически всегда со всеми на «вы».
– А куда я денусь? – пожал плечами Лебедев. – Мы же замы. Нам положено.
Они вышли в коридор вместе. За дверью операционной, в коридоре, генерал-майор Верещагин всё еще стоял у стены, скрестив руки на груди.
– Как он? – нервно спросил он.
– Операция прошла успешно, – сказал Володарский, глядя ему в глаза. – Переломы стабилизированы. Обе ноги сохранены. С вероятностью девяносто пять процентов ваш сын будет нормально ходить.
– А другие пять процентов?
– Забудьте о них, товарищ генерал. Так полагается по протоколу, – вмешался Лебедев, и в голосе его не было прежней колкости. Усталость смыла всё лишнее. – Стопроцентной гарантии не даст ни один уважающий себя врач. Ваш пацан – крепкий. Сердце хорошее. Будет бегать, как раньше. Только на велосипед больше не сажайте. И на другие виды персонального транспорта тоже.
Верещагин перевел взгляд с одного врача на другого. Потом неожиданно медленно вытянулся по стойке «смирно».
– Разрешите представиться, – сказал он, и в голосе его не было прежнего командного рева. Была тихая, почти детская растерянность. – Генерал-майор Верещагин, – и он назвал свою должность, из которой оба врача ничего не поняли. – Я… – он запнулся. – Наговорил лишнего. Был на эмоциях, простите.
– С врачами так нельзя, – жестко сказал Лебедев, но тут же смягчился, потому что увидел глаза Верещагина, – отца, который только что прошел через ад ожидания. – Ладно. Бывает. Вашего сынишку сейчас отвезут в реанимацию. Через час сможете его увидеть. Но не трогать. Не будить. И не командовать.
– Я буду тихо, – пообещал Верещагин.
Володарский вдруг понял, что верит ему. Каталку с мальчиком уже везли по коридору. Отец шагнул следом, но не побежал – пошел медленно, стараясь не греметь ботинками по линолеуму. Генерал-майор, привыкший топать так, чтобы земля дрожала, сейчас крался на цыпочках, боясь разбудить собственного сына.
– Красиво шагает, – заметил Лебедев, провожая его взглядом.
– Заткнитесь, Валерий Алексеевич, – устало сказал Володарский. – Вы сегодня тоже хороши. Кто проморгал, когда в палате принялись употреблять из грелки через трубочку?
– Да ведь им выписываться завтра…
– Это никому не даёт повода нарушать правила пребывания в клинике, – строго напомнил Борис. – Ладно, проехали. Прощаю на первый раз. Пошли писать протокол. И смени халат, ты весь в крови.
– Ты тоже.
– Я тоже. Идем.
Они пошли каждый в свой кабинет, оставив коридор пустым. За окном вставало солнце – бледное, осеннее, но настоящее. Первый луч упал на больничную койку, на которой лежал мальчик с забинтованными ногами. Рядом, на стуле, нервной живой статуей сидел генерал-майор Верещагин и смотрел на сына так, будто тот был его самой ценной наградой.