Дарья Десса. Авторские рассказы
По зову иорданского сердца. Часть 1
– Приведу вам конкретный пример. Тамер Хжазин переехал в Россию из Иордании и работает врачом-терапевтом в Белгородской области. Учится в ординатуре и мечтает стать кардиологом. Вырос в православной семье, а захотел сменить специализацию после того, как у его отца случился инфаркт, – рассказывает администратор Достоевский, даже не подглядывая по привычке в свой планшет. – Тогда Тамер твёрдо решил: стану кардиологом и постараюсь спасти как можно больше людей от сердечных болезней.
Доктор Лебедев продолжил смотреть на администратора недоверчиво.
– Вот скажите честно, Фёдор Иванович, когда вы работали участковым, не было ощущения, что многие беды современной России именно из-за иностранных специалистов? – наконец сухо спросил врач. – Едут сюда со своим жизненным укладом, правилами и нормами поведения, которые с местными реалиями чаще всего вообще не состыкуются. Отсюда и ухудшение криминальной обстановки. Уж кому иному, а вам, бывшему полицейскому, надо бы знать!
– Во-первых, в моей профессии, как вы выразились, «бывших» не бывает, – строгим голосом ответил Достоевский. – Во-вторых, я служил в милиции. А теперь третье. Самое важное: принятие.
– Принятие чего? На грудь? – неловко пошутил санитар, но под строгим взглядом Фёдора Ивановича прикусил язык.
– Принятие нашей культуры и правил общежития, – продолжил администратор. – Вот, читаю из интервью с доктором Хжазином: «Когда я приехал сюда и познакомился с этой культурой, с Россией вообще, было сложно в них не влюбиться». То есть человек не просто так приехал деньгу зарабатывать, а желает стать частью нашего социума. Если же следовать вашей логике, доктор Лебедев, то не было бы у нас даже Лермонтова!
– Он-то здесь при чём? – удивился Валерий.
– Да потому что род Лермонтовых происходил из Шотландии и восходил к полумифическому барду-пророку Томасу Лермонту. Я вам больше скажу. В начале XVII века один из представителей этого рода, поручик польской армии Георг Лермонт был пленён войсками князя Дмитрия Пожарского при капитуляции польско-литовского гарнизона крепости Белая и в числе прочих так называемых «бельских немцев» поступил на службу к царю Михаилу Фёдоровичу. Видите, каково?
– Так его в плен взяли, а не сам решился…
– Да ведь это ещё хуже! По идее, Георг Лермонт должен был всю жизнь ненавидеть русских. А он вместо этого перешел в православие, – не принуждали, между прочим! – и стал родоначальником русской фамилии Лермонтовых.
– Всё равно не понимаю, зачем нам… – проворчал было Лебедев, но тут к диспуту подключился завотделением Володарский, недавно пришедший на работу.
– А затем, уважаемый коллега, – перебил он, – что при нашей нехватке кадров нам хороший специалист пригодится, и неважно, откуда приехал: из Иордании или ещё откуда. Важно, чтобы хотел здесь жить и стремился адаптироваться к нашим условиям. Валера, вспомни, так ведь всегда было: приглашали иностранцев, когда у самих не хватало спецов. Причем ты сейчас наверняка сразу вспомнишь Петра Первого и будешь неправ. Потому что еще Андрей Боголюбский приглашал из Византии архитекторов, чтобы строить храмы у себя в вотчине, а это, на минуточку, XII век, то есть еще даже до нашествия татаро-монголов. Вот как глубока традиция приглашать к нам иностранных специалистов.
– Да-да, и главное, чтобы человек был хороший, – продолжил администратор Достоевский. – Вот что говорит доктор Тамер Хжазин о своем воспитании? «Первое, чему отец научил меня, это честность. Он говорил, что никогда нельзя врать. Обязательно нужно быть добрым к людям, стараться помогать старшим».
– Я тоже много чего могу рассказать… – начал было Лебедев, но умолк под строгим взглядом Бориса.
– Если вы, Валерий Алексеевич, не верите своему коллеге, то хотя бы послушайте, что о нем пациенты из районной поликлиники, где он работает, говорят. Вот, – и Достоевский прочитал: – «Грамотный и вообще душевный специалист. Побольше бы таких, как он. Подход у него хороший к пациентам. Я ему доверяю». А вот мнение заведующей: «У него большой практический опыт работы врачом-терапевтом. Он уделяет должное внимание пациентам. Я думаю, что у него очень хорошее будущее в здравоохранении».
– Кукушка хвалит петуха за то, что хвалит он кукушку, да? – вставил колкость Лебедев.
– Валера, вот не можешь ты без этого своего характера, – нахмурился Володарский.
– Ладно, ладно, молчу.
– Доктор Хжазин считает медицину своим призванием, а мечты о будущем связывает исключительно с нашей страной.
– Ой, я сейчас расплачусь, – чуть слышно, чтобы не вызвать приступ гнева руководства, пробухтел Лебедев.
– «Здесь мне очень нравится. Система здравоохранения развита, это даст возможность развиваться, – прочитал Достоевский. – Самое ценное, если честно, когда вы помогаете людям чувствовать себя хорошо и здоровыми». Нет, мне определённо нравится этот товарищ. Борис Денисович, давайте пригласим его к нам в отделение?
Фёдор Иванович вопросительно посмотрел на Володарского, то же самое сделал Лебедев.
– Коллеги, я не привык вот так сразу с кондачка решать кадровые вопросы. И потом важно не моё желание, а доктора Хжазина. Если он сам когда-нибудь узнает о нашем отделении и клинике имени Земского в целом, изъявит желание здесь поработать, что ж, мы рассмотрим его кандидатуру.
С этими словами Володарский прошел к себе в кабинет, а Лебедев только головой покачал и иронично произнес негромко:
– Вот что административная должность с человеком делает. Совсем недавно Боря Володарский разговаривал, как обычный человек, а теперь посмотри-ка: «решать кадровые вопросы», «рассмотрим кандидатуру». Натуральный чиновник стал.
– Да ведь и ты тоже, Валера, приподнялся в должности, – Из-за стеллажей с карточками пациентов вышла старшая медсестра Катя Скворцова. Она была единственной из среднего медперсонала, которая позволяла себе не ко всем, но к некоторым врачам обращаться на «ты», и те это принимали спокойно, учитывая огромный её опыт и незыблемый авторитет в отделении.
– Екатерина Дмитриевна, вы мою должность с моим характером не путайте, – усмехнулся Лебедев, поправляя бейдж «заместитель заведующего отделением». – Я как был врачом, так и остался. А Борис теперь – чиновник от медицины. Тоньше надо быть, тоньше. Достоевский вон как старается – иностранных специалистов нам сватает, а мы их еще не видели. А что этот Хжазин в реанимации делать будет, когда у него пациент в агонии? Стихи Лермонтова читать?
– Хватит, Валерий Алексеевич, – строго оборвала его Скворцова, но без злобы, скорее как нашкодившего кота. – Вы лучше скажите, почему третья палата гуляет? Кто-то пронёс им маленькую грелку с алкоголем, так они тянут через трубочку от капельницы. Я уже поговорила с ними серьёзно, и знаете, что услышала в ответ?
Лебедев помотал головой.
– Вы здесь не начальство.
– Да бросьте, Екатерина Дмитриевна. Им всё равно обоим завтра выписываться. Пусть хоть порадуются напоследок.
Поймав строгий взгляд Скворцовой, Валерий понял, что все-таки придется воздействовать на нарушителей дисциплины. Но сделать ничего не успел: со стороны фойе донесся звук, от которого у Екатерины Дмитриевны рефлекторно сжались челюсти, а у Лебедева дернулся правый глаз. Это был не вой сирены «Скорой», а человеческий крик – низкий, командирский, такой, каким в старых фильмах останавливают отступающие батальоны.
– Где ваши доктора?! Немедленно сюда! Я сказал – бегом!
Лебедев переглянулся со Скворцовой.
– Это к нам, – констатировал он. – Екатерина Дмитриевна, приготовьте, пожалуйста, всё для возможной седации. Если понадобится.
– Сделаю, Валерий Алексеевич, – кивнула старшая медсестра и направилась к процедурному кабинету.
Дальше события развивались стремительно. Боковая дверь, ведущая в фойе, распахнулась с такой силой, что едва не слетела с петель. На пороге стоял грузный мужчина лет сорока пяти, с крупной коротко стриженой головой, в камуфляжных штанах и черной футболке, обтягивающей мощные плечи. В руках он держал что-то бесформенное, серое, и только когда незнакомец шагнул вперед, Лебедев разглядел: это был ребенок. Маленький мальчик в грязно-белой ветровке, лицом похожий на восковую куклу, с неестественно вывернутыми ступнями.
Отец держал его на чуть вытянутых руках, боясь лишний раз согнуть или прижать к себе – любое движение отзывалось на лице сына новой волной боли, хотя мальчик уже почти не кричал, только тяжело дышал.
– Врача! – рявкнул мужчина.
Доктор Лебедев раскрыл было рот, чтобы ответить, но понял: не успел переодеться для заступления на смену. Сам ворчал на завотделением, что тот превратился в чиновника, а сам таковым себя и ощутил: привык переодеваться в кабинете, а не в ординаторской, как прежде. Ситуацию спас сам Володарский, который вышел из соседней смотровой.
– Я врач. Что случилось?
– Вы? – мужчина окинул Бориса острым и быстрым, оценивающим взглядом. – Выглядите, как интерн. Где ваш начальник? Мне нужен лучший!
– Я заведующий отделением, – спокойно сказал Володарский, внутренне напрягаясь. Он уже увидел ноги мальчика. – Кладите ребенка на каталку. Быстро. И рассказывайте.
– Сын упал с велосипеда, – отец говорил отрывисто, словно докладывал обстановку на поле боя. – Скорость была около пятнадцати-двадцати километров в час. Тормоз не сработал, он не справился с управлением. Летел вперед, выставил ноги для опоры. В результате – сами видите.
Санитар подкатил каталку, отец уложил ребёнка. Тот всхлипнул:
– Папочка, больно…
– Потерпи, сынок.
Отвезли ребёнка в смотровую. Доктор Володарский приступил к осмотру. Ребёнок был в сознании, но бледен, зрачки расширены – болевой шок нарастал. Ступни расположились неестественно, под углом, которого быть не должно. Голеностопные суставы деформированы: там, где пальпаторно должны были прощупываться костные ориентиры, зияла патологическая подвижность, и сквозь натянутую, начинающую отекать кожу угадывались острые обломки. «Сложный перелом обеих ног в области голеностопных суставов. С высокой вероятностью – переломы обеих лодыжек с подвывихом стопы», – подумал Борис и сказал Скворцовой:
– Екатерина Дмитриевна, срочно подключите пульсоксиметр, измерьте давление. Готовьте операционную. Нужны рентгенограммы обеих голеностопов в двух проекциях. Лебедев, вы со мной.
– Стоять! – отец шагнул вперед, перекрывая путь к каталке. – Вы не поняли! Я сказал – лучшего врача! Самого опытного! Я не позволю…
– Увезите ребенка, – перебил его Володарский, обращаясь к Скворцовой. Та сделала знак санитару, вместе они покатили мальчика в рентген-кабинет. Борис тем временем повернулся к родителю. – Каждая минута промедления при таком отеке – риск компартмент-синдрома. Если вовремя не декомпрессировать, можно потерять мышечную массу и нервы. Вы этого хотите?
– Я Верещагин! – рявкнул мужчина так, что стекло в шкафу для инструментов звякнуло. – Генерал-майор Сергей Николаевич Верещагин, слышите меня? Я требую, чтобы ребенка принимал лично главный врач клиники!
– Сергей Николаевич, – Володарский шагнул к нему вплотную. Глаза их оказались на одном уровне. – Здесь нет воинских званий. Здесь только пациент. Пятилетний мальчик с закрытым и осложненным переломом обеих лодыжек. Если вы и дальше будете требовать и мешать работать, я вызову охрану, она вас выведет, и мальчика некому будет поддержать. Понятно?
Лицо генерал-майора Верещагина залилось краской. Он открыл рот, набрал воздуха, но в последний момент сдержался.
– Спасайте, – процедил отец сквозь зубы, отступая к стене. – Но я буду контролировать каждый ваш шаг.
– Воля ваша, – бросил Володарский и отправился вместе с Лебедевым в предоперационную мыться.
– Ох, боюсь, хлебнём мы с этим товарищем генералом, – опасливо сказал Валерий, когда начали намыливать ладони.
– Чего ты так опасаешься? Никогда с генералами, что ли, дела не имел? – чуть насмешливо спросил Борис.
– Не доводилось. А тебе?
– Мне да. В Сирии. Согласен, далеко не самый простой народ в плане общения эти высокопоставленные военные. Привыкли всех строить, меня один тоже пытался. Причём лёжа на кушетке, пока я его осматривал. Требовал, вот как этот, чтобы ему позвали самого лучшего.
– И что ты ему ответил?
– Напугал, – улыбнулся Володарский.
– В смысле?
– У него осколок застрял в икроножной мышце. Мелочь, хотя и неприятно. Я ответил: согласен вам отыскать самого-самого хирурга, но для этого понадобится примерно 6-7 часов, а за это время у вас разовьется гангрена, и ногу придется отнять по самые… Ну, в общем, ты понял.
– Да ладно, – недоверчиво сказал Лебедев. – Хочешь сказать, что генерал в такую ерунду поверил?
Володарский усмехнулся.
– Я умею быть очень убедительным.