Дорогой читатель!
Спасибо, что открыл эту историю. Пусть она подарит тебе несколько минут радости, заставит улыбнуться или задуматься о чём‑то важном. В каждой строчке — частичка души автора, а в каждом персонаже — отголоски настоящих человеческих чувств.
Отпусти тревоги, погрузись в повествование — и пусть волшебство слов перенесёт тебя туда, где возможно всё. Приятного чтения!
Часть 2
Алеша учился уже в шестом классе, когда умерла мама. Это случилось внезапно. Она просто не проснулась утром. Алешка, как обычно, собрался в школу — натянул свой пиджачок, завязал шнурки, бросил взгляд на мать, свернувшуюся клубочком под старым одеялом, и вышел за дверь.
Когда он вернулся после уроков, мать лежала в той же позе, что и утром. Он стал толкать её, трясти за плечи, кричать, звать, но мама не просыпалась. Её лицо было бледным, почти прозрачным, а руки — холодными, как лёд.
В панике Алешка побежал к Наталье Егоровне. Учительница, едва увидев его заплаканное лицо и расширенные от ужаса глаза, всё поняла без слов. Она обняла мальчика, прижала к себе, погладила по вихрастой голове и тихо сказала: «Всё будет хорошо, Алёшенька, я с тобой».
День похорон выдался пасмурным, небо затянуло серыми тучами, будто сама природа оплакивала её. Алешка шёл за гробом, сгорбившись. В его глазах Наталья Егоровна снова видела ту самую безнадежность, которую она всеми силами старалась растормошить за эти годы — ту пустоту, которая поселилась в душе мальчика ещё до смерти матери, но теперь разверзлась чёрной пропастью.
Алешка ночевал у учительницы. Решалась его судьба. Наталья Егоровна, не раздумывая, хотела оформить опеку над мальчишкой — она уже представляла, как будет заботиться о нём, помогать с уроками. Но тут объявился родственник.
Родственника звали Морозов Григорий Петрович. Это был брат отца, о котором никто не слышал много лет. Оказывается, они с отцом Алешки, Матвеем, были от разных отцов. Но фамилия у них была одна. Отец Матвея женился на матери Григория, взял её с ребёнком, усыновил мальчика, вырастил как родного. Во время войны они растерялись: Матвей вернулся с фронта, а Григорий числился пропавшим без вести.
Он приехал в военной форме. На вид ему было лет пятьдесят, но на самом деле — и сорока не было: так истерзала его война. Лицо изрезано морщинами, в волосах — седина, глаза — усталые. Алешка в званиях не разбирался, но видно было, что он имеет какое‑то высокое звание — полковник или даже генерал. Золотые пуговицы на кителе поблёскивали в лучах вечернего солнца.
Ехать с ним Алешка не хотел. Гораздо спокойнее ему было рядом с его любимой учительницей, в этой маленькой деревне, где каждый куст и тропинка были знакомы. Он терпел, старался изо всех сил, чтобы не зареветь, душа его разрывалась на части.
Григорий Петрович жил в Москве — городе, который Алешка представлял себе только по картинкам в учебнике. Утром они должны были уехать.
Накануне отъезда Алешка побежал к реке — туда, где он когда‑то сидел в одиночестве, наблюдал за игрой света на воде, учился видеть красоту мира. Он упал в траву, раскинув руки, как бы обнимая землю, и заплакал. Здесь он мог себе позволить поплакать — без свидетелей, просто дать волю горю. Ветер шевелил его волосы, где‑то вдалеке кричали птицы, а река, будто понимая его боль, тихо журчала, утешая.
Утром, с небольшим чемоданом, в который уместились немногие вещи Алешки и пара рубашек Григория Петровича, они прощались с соседями. Наталья Егоровна сунула в руки мальчику узелок, в нём были несколько картошин, пара яиц, ломоть хлеба и маленькая баночка мёда, которую она берегла на особый случай.
— Григорий Петрович, вы берегите мальца, — тихо сказала она, с трудом сдерживая слёзы. — Он очень способный, ему учиться надо, расти, видеть мир…
Григорий кивал, глядя на мальчика с непривычной для него мягкостью:
— Не беспокойтесь, Наталья Егоровна. Сделаю всё, что смогу.
— Ты мне пиши, Алёша, пиши, и я тебе буду, — плакала Наталья Егоровна. А Алешка вцепился в неё и не хотел отпускать. Ему казалось, что он не увидит её больше — свою добрую, милую учительницу, которая стала ему ближе родной матери.
Поездка немного отвлекла мальчишку от грустных мыслей. Поездов он никогда не видел — только слышал о них от стариков. Он с ужасом и любопытством смотрел на эти громадины, пыхтящие паром, с чёрными боками и сверкающими окнами.
Из дальнего посёлка в Москву нужно было ехать двое суток. Дядя Гриша был немногословен, и они, как два молчуна, сидели напротив друг друга. Алешка сравнил его с памятником, который он видел в учебнике, — такой же прямой и могучий, высеченный из камня. Григорий Петрович редко улыбался, говорил сухо, по существу.
Только однажды он сказал:
— Эх, брат, не знаю, как мы жить будем. Я военный, постоянно в разъездах, как тебя оставить — не знаю. Но ладно, разберёмся.
Алешка кивнул, глядя в окно, за которым мелькали леса, поля, деревни — всё то, что он так любил и что теперь оставалось позади. В груди щемило, но Алешка терпел.
Он почти всё время смотрел в окно. За мутным стеклом проплывали поля, перелески и маленькие, словно игрушечные, домики. Ложился спать он только тогда, когда глаза уже слипались сами собой.
Вглядываясь в убегающий горизонт, он заметил удивительную вещь: телеграфные столбы, удаляясь, становились всё меньше и меньше, а расстояние между ними казалось совсем крошечным. В этот момент он понял, как нужно рисовать, чтобы всё выглядело естественно, по-настоящему. Ему не терпелось тут же, не откладывая, попробовать воплотить это открытие на бумаге, но карандаша не было, да и листка чистой бумаги тоже. Спросить у дяди Гриши он постеснялся.
Ели они то, что заботливо собрала в дорогу Наталья Егоровна, но провизии хватило ненадолго. На больших станциях дядя Гриша выходил на перрон и возвращался с горячими, вкусно пахнущими пирожками. А ещё для Алешки это было первое знакомство с настоящим чаем. В деревне заваривали травы или сушёные ягоды шиповника — это было привычно и вкусно. Но этот новый, крепкий чай из стакана в блестящем подстаканнике показался ему чем-то волшебным. Дядя Гриша покупал его у проводницы, а к чаю давали маленькие кубики сахара, аккуратно завёрнутые в бумажки.
Прибыли они в город ранним утром. На улице было зябко, сыро. Алешка, одетый лишь в тонкий пиджачок, сразу продрог. От огромного количества людей, суеты и шума у него рябило в глазах. Он боялся отстать от дяди и поэтому не отрывал взгляда от его широкой спины. А ему так хотелось поглядеть по сторонам!
— Не отставай, — строго сказал Григорий, почувствовав его замешательство. — Успеешь ещё наглядеться.
Ехали они на грохочущем трамвае. Алёшка прижался носом к холодному стеклу и жадно смотрел на проплывающий за окном мир. Трамвай, позванивая на поворотах, вез его по Москве — городу, который казался мальчику огромным и таинственным.
Вдоль улиц тянулись сталинские дома с нарядными фасадами, украшенными лепниной и колоннами. Иногда мелькали и старые, дореволюционные здания, сохранившие свой неповторимый облик. На перекрестках стояли регулировщики в блестящих шлемах, четко направлявшие потоки транспорта.
По тротуарам шли люди в плащах и шляпах, женщины часто были в платочках. Вдали виднелись трамвайные пути, по которым шли другие вагоны, и троллейбусы. Иногда трамвай обгонял неторопливый грузовик или легковой автомобиль.
На улицах встречались киоски с газетами и мороженым.
Мальчика переполняло чувство удивления. Он с любопытством разглядывал незнакомые здания, гадал, что находится за их стенами, и представлял себя исследователем.
Было и чувство свободы. Сидя в трамвае, он пока не представлял себя жителем всего огромного города. Это будоражило воображение.
Иногда проскальзывал и легкий страх перед этой масштабностью. Когда трамвай проезжал мимо высотки, Алёшке на миг казалось, что гигантское здание может на него упасть. Но этот страх быстро сменялся новым приливом любопытства.
Дом оказался пятиэтажным, довольно старым. Дядя Гриша вошёл в подъезд, и Алешка юркнул за ним. Они поднимались и поднимались по лестнице; казалось, они карабкаются прямо на небо. Квартира располагалась на самом верхнем, пятом этаже. Напротив входа была ещё одна дверь. Григорий пропустил племянника вперёд.
Мальчик разулся, снял пиджак и аккуратно повесил его на свободный крючок.
— Ну вот и мои хоромы, — проходя в комнату, с лёгкой усмешкой сказал дядя.
Квартира оказалась двухкомнатной. Кухня была совсем крохотной, а рядом располагался совмещённый санузел с туалетом и ванной. Дядя Гриша терпеливо показал племяннику, как пользоваться туалетом и как открывать кран с водой. Алешка робел. Он был просто потрясён: как это так — ходить в туалет прямо в квартире? И куда же девается вода? В голове роилось множество вопросов, но спросить он стеснялся.
Дядя Гриша пошарил в шкафу, заглянул в холодильник и, не найдя ничего съестного, тяжело вздохнул.
Алешка вообще ни разу в жизни не видел холодильников. У них в деревне скоропортящиеся продукты — молоко, масло — хранили в глубоких погребах.
— Ну что, брат? — он обращался к Алексею не по имени, а называл его «братом». — Ну что, брат, я в магазин за провизией, а ты осваивайся.
Алешка не знал, как «осваиваться» и что это вообще значит. Он присел на диван, посидел немного в тишине, а потом подошёл к окну. Вид из окна так его впечатлил, что мальчик невольно воскликнул от восторга и сам испугался своего голоса — таким громким он показался в тишине пустой квартиры.
Внизу раскинулся целый мир: дома с покатыми крышами громоздились один на другом. Вдалеке виднелась широкая дорога, по которой непрерывным потоком ехали машины и автобусы. Люди сверху казались маленькими муравьишками.
Дядя застал его за этим занятием.
— Нравится? — спросил он.
— Угу, — только и смог ответить Алешка.
Дядя Гриша сварил макароны, открыл банку с килькой в томате. Они по-быстрому поели.
— А вы один живёте? — набравшись смелости, спросил Алешка.
— Один... До войны была жена Клава, но она погибла во время эвакуации, под бомбёжку попали... Теперь один. Да я и сам чудом выжил... Завтра пойдём насчёт школы узнаем. Ты в каком классе учишься?
— В шестом.
— Вот на диване постелю тебе. Можешь телевизор посмотреть, а я поработаю немного. Там печенье купил, пряники — поешь, когда захочешь. А вечером в столовой поедим.
Утреннее солнце робко заглядывало в окно, заливая кухню мягким, золотистым светом. В воздухе витал терпкий аромат свежезаваренного чая, который он так полюбил. Алеша, устроившись на табурете, с удовольствием прихлёбывал горячий напиток из большой кружки. Дядя Гриша, отставив свою чашку, поднялся из-за стола.
— Пойдём в школу, — сказал он, - занятия негоже пропускать.
Алеша послушно встал. Он надел всё тот же старенький пиджачок — единственный, что у него остался. Больше у него ничего не было. Обул свои поношенные ботинки. Григорий Петрович окинул племянника долгим, оценивающим взглядом, от взъерошенных волос до стоптанной обуви.
— Так, брат, не пойдёт, — заключил он, нахмурив густые брови. — Другая одежда есть?
— Нет, — тихо ответил мальчик, опустив глаза.
— Ладно, — дядя хлопнул его по плечу. — Сначала в магазин сходим.
Они вышли из дома. Перейдя через шумную дорогу, они прошли ещё метров сто и остановились перед большим, величественным зданием. На фасаде красовалась вывеска: «ЦУМ». Внутри магазина оказалось множество отделов, уходящих вдаль, словно улицы в городе. Дядя Гриша, судя по его растерянному виду, сам бывать здесь не любил или заходил крайне редко. Он так же, как и Алеша, с любопытством крутил головой по сторонам, выискивая нужный указатель. Наконец они нашли отдел, где продавалась школьная форма и многое другое.
Алеше подобрали строгий тёмный костюм-тройку, несколько белоснежных рубашек, новые ботинки и тёплую куртку на осень. Мальчик только вертел головой и твердил, что не надо столько вещей. Но дядя был непреклонен:
— Не собираюсь я каждый день по магазинам ходить! — отрезал он.
Вдруг взгляд Алеши зацепился за отдел напротив. Там, на полках и прилавках, лежали настоящие сокровища: яркие коробки с красками, наборы цветных карандашей всех оттенков радуги, кисти — толстые и тонкие как волосок — и плотные альбомы для рисования. Он тут же потерял интерес к одежде. Ему хотелось побыстрее закончить с примеркой и хоть одним глазком рассмотреть эти великолепия. Дядя Гриша заметил, куда устремлён взгляд племянника.
— Что, брат, нравится? — спросил он с хитрой усмешкой.
Алешка лишь молча кивнул.
— А рисовать умеешь?
— Я красками не пробовал, только карандашом... в деревне рисовал.
— Ну ладно, купим, попробуешь.
В итоге они накупили целый арсенал для творчества: и краски, и кисти разной толщины, и альбом для акварели, и целую коробку цветных карандашей. Алешка ещё никогда не был так счастлив. Он держал тяжёлый пакет двумя руками, боясь уронить это богатство. Ему не верилось, что всё это теперь его собственное и никто не отберёт.
В школу они попали только к обеду. Директор школы Анатолий Николаевич оказался высоким седым мужчиной с военной выправкой — тоже бывший фронтовик. Он очень хорошо их принял: выслушал Григория Петровича, выразил глубокие соболезнования по поводу кончины родителей Алексея.
— Завтра приходите в школу к первому уроку, — сказал он напоследок.
Школа была большой, двухэтажной. На военного с мальчиком обращали внимание все: и ученики, сновавшие по коридорам, и взрослые-учителя. Алешка расправил плечи. Ему было приятно это внимание. Он гордился тем, что у него такой дядя — сильный и надёжный. Дорогу до дома он запомнил накрепко. Дядя вручил ему ключи от квартиры.
— Смотри, не потеряй! — строго наказал он.
В классе его посадили за парту рядом с девочкой по имени Лена. Она ему сразу очень понравилась: русая коса переброшена через плечо, большие серые глаза смотрели на мир с любопытством и добротой. Алексей поздоровался и сел рядом с девочкой.
Начался урок математики. В деревне Алешка учился неплохо для сельской школы, но точные науки ему давались туго; ему гораздо больше нравились рисование и литература. Однако постепенно он втянулся в учёбу. Благодаря своему усердию и старанию он получал в основном четвёрки, иногда тройки, как без них.
Дядя уходил рано утром и возвращался поздно вечером, когда за окном уже горели фонари. Алексей сам готовил ужин и ждал дядю к столу. Однажды Григорий Петрович попробовал стряпню племянника и удивлённо крякнул:
— Брат, а кто тебя готовить-то так научил?
Алешка смутился:
— Так когда мама... эээ... ну, болела сильно, я сам готовил. И Наталья Егоровна, научила меня борщ варить да картошку жарить...
Краски Алешка испытал сразу, как только выдалась свободная минута. Он рисовал по памяти — тот самый луг из родной деревни, усыпанный синими васильками и алыми маками. Первый лист он безжалостно испортил: цвета расплывались, превращаясь в грязное пятно. Но потом мальчик стал более аккуратным. Он пробовал смешивать оттенки на простом листочке, смотрел, как ложатся мазки, как один цвет перетекает в другой. С каждым разом получалось всё лучше и лучше.
Дядя Гриша, заглянув через плечо, скупо похвалил:
— Ну, молодец, неплохо, брат.
Для Алексея это была высшая похвала. Кроме пейзажей, он пробовал рисовать городские дома — вид из окна новой квартиры очень помогал. Алексей понимал, что дядя потратил на краски немало денег, и поэтому решил расходовать их экономно. Ему было жалко оставлять драгоценную краску на палитре, и он стал замешивать её совсем понемногу.
А ещё он познакомился с соседкой. Ею оказалась довольно пожилая женщина, Матильда Львовна. Алешка часто сидел на скамейке у подъезда. Гулять далеко он боялся — вдруг заблудится в огромном городе? Поэтому он чаще сидел и наблюдал за прохожими и за природой. Здесь не было таких раздольных пейзажей, как в их деревне, но была иная, строгая красота. Величие зданий и шумные улицы завораживали мальчика. В Москве он жил уже несколько месяцев, но почти ничего не видел: только школу, дом да дорогу туда и обратно. Дяде было некогда, хотя он и обещал свозить племянника на Красную площадь и в художественную галерею. Однажды Алексей спросил его о работе.
— Про свою профессию могу сказать только одно, после войны много ещё врагов, которые хотят нам навредить, вот я с ними и борюсь, — коротко ответил дядя Гриша.
В тот день Матильда Львовна вышла на улицу со своей маленькой собачкой Долли. Она выглядела очень необычно: шляпка с вуалью, тонкие перчатки, ридикюль — словно сошла со страниц старого романа. Алешка знал, что она — мать военного. В этом доме жили почти одни военные или их семьи.
— Ну что, дружочек, — обратилась она к мальчику, — чего сидишь? В твоём возрасте надо бегать, гонять мяч, лазать по деревьям, а ты сидишь как старичок. Пойдём прогуляем Долли.
Алексей пошёл с ней. Матильда Львовна оказалась удивительно интересным и разносторонним человеком — настоящей ходячей энциклопедией. Благодаря ей Алешка узнал множество удивительных вещей.
Однажды она пригласила мальчика в гости. Алексей с восторгом ходил по её квартире, которая больше походила на музей: старинная мебель, изящные статуэтки и множество картин на стенах. Именно от неё он и узнал главную истину: картины не рисуют, а пишут.
Алеша написал Наталье Егоровне. В письмах он рассказывал, как сильно скучает, как устроился на новом месте, что у него всё хорошо и что, когда вырастет, обязательно заберёт её к себе в Москву. Наталья Егоровна читала Алешкины письма и плакала. Она тоже очень скучала и переживала за мальчика. Парень был замкнутым, и она волновалась: как он освоится в новой школе, найдёт ли друзей среди чужих людей.
Однажды с Алешкой случилось целое приключение. Он сидел на лавочке у подъезда и смотрел по сторонам. Вдруг к дому подошёл незнакомый парень.
— Эй, пацан, в этом подъезде пятьдесят шестая квартира? — спросил он.
— Да, в этом, — ответил Алеша.
В этой квартире жила Матильда. Алексей впервые видел, чтобы к ней кто-то приходил. Через минут пятнадцать парень вышел с большим узлом под мышкой. Алеша насторожился, но пошёл домой. Однако, прежде чем зайти в свою квартиру, он робко постучал к соседке. Никто не открыл. «Странно», — подумал мальчик.
Через пару часов он увидел из окна, как к подъезду подъехала милицейская машина, и двое сотрудников поднялись в квартиру напротив. Алексей тоже вышел на площадку. Двери были не заперты, и он вошёл следом.
Матильда сидела в кресле, вокруг пахло валокордином.
— Мальчик, тебе что надо? — спросил мужчина в форме.
— Это соседский мальчик, — пояснила Матильда.
— Что случилось? — обратился он к старушке.
— Меня обокрали! — всхлипывая, произнесла старушка. — Ты ничего подозрительного не видел?
Пазлы в голове парня сложились. Он рассказал всё, что видел и слышал: про незнакомца с узлом. Ему было очень жаль Матильду — он знал, как она дорожила своими вещами. Алексей сбегал домой, принёс бумагу и карандаш и быстро набросал портрет того парня: низкий лоб, широкие брови, узкий нос, тонкие губы. Он даже сам не ожидал, что получится так хорошо — главное, очень похож. Раньше он никогда не рисовал портреты или вообще лица людей.
— Ого! — присвистнул милиционер, -Тебе бы у нас работать.
После войны много было беспризорников, и этого парня они знали.
Они поблагодарили Алешу, а один даже пожал ему руку. Матильда тоже благодарила мальчика за наблюдательность.
Как-то сидя на перемене, Алеша нарисовал портрет Лены. Она ахнула, увидев рисунок.
— Алеша, ничего себе! Ты гений! — восхищённо сказала она.
С тех пор завязалась их дружба. Лена показала портрет маме.
— Это кто такой у вас художник? — спросила она.
— Новенький, Алексей Морозов.
— Хороший парень?
— Да, мама, нормальный. Он неразговорчивый, больше сам по себе. Я слышала, он сирота, живёт с дядей.
— Ну а как ты хотела? Пережить смерть близких, да ещё поменять место жительства... а давай на выходных пригласим его к нам в гости?
— Мама, спасибо! — обрадовалась Лена. — Я сама хотела предложить.
Алешка очень растерялся, когда Лена сказала, что они с мамой ждут его в гости. Он сообщил дяде. Тот разрешил. Но Алексей сомневался: он не знал, как себя вести в гостях у девочки, которая ему нравилась. Он был не дикарь, но светских манер ему явно не хватало. Дядя ему не мог помочь — они с Алексеем были чем-то похожи. Григорий был малообщительным из-за своей профессии. А замкнутым Алексея сделала жизнь.
Тут на помощь пришла Матильда. Она-то и объяснила Алексею, как вести себя за столом, да и вообще некоторые правила этикета.
— И, вообще, Алексей, с пустыми руками в гости не принято ходить, — мягко, но настойчиво поясняла Матильда, глядя на растерянного парня.
— Как же не принято... А что я возьму? У меня ведь ничего нет, — Алексей развёл руками, и в его глазах блеснули слёзы, готовые вот-вот пролиться. Голос его дрогнул. — Да и денег у меня нет, а у дяди Гриши я просить не буду. Он и так для меня много делает.
— А ты напиши что-нибудь, ну картину я имею ввиду, — вдруг предложила женщина. — У меня как раз есть хорошая рамка. Вставим твой рисунок, и будет прекрасный подарок.
Лёшка просиял. Идея ему понравилась.
— А что же нарисовать? Вернее, что написать? — тут же засомневался он.
— Ну уж это ты сам решай, — улыбнулась Матильда. — Что-нибудь от души. Чтобы человек посмотрел на картину — и на душе у него тепло стало.
Лёшка ушёл к себе в комнату, погружённый в раздумья.
В голове мелькали городские пейзажи, дома, улицы, но потом он вспомнил свою родную деревню Калиновку. Перед глазами встала тихая река, заливной луг в цветах и то, как он рвал скромные букетики для дома. А однажды он нарвал целый ворох алых маков и подарил их Наталье Егоровне. Она тогда прижала цветы к груди, и по её щекам покатились слёзы.
— Вам не понравились цветы? — испуганно спросил тогда Лёшка.
— Да что ты, мой дорогой! — ответила она дрожащим голосом. — Я и не помню уже, когда мне в последний раз дарили цветы...
Эта картина из прошлого так ясно встала перед глазами, что решение пришло само собой. Лёшка достал альбомный лист и принялся рисовать вазу с пышным букетом красных маков. Рисунок получился на удивление живым и ярким. Вставив его в рамку, он приложил картину к стене и позвал Матильду.
Она подошла как настоящий эксперт: внимательно разглядывала работу, подносила к окну, чтобы оценить игру света на лепестках. Наконец повернулась к парню и подняла большой палец вверх. Лёшка был счастлив.
В субботу он еле дождался трёх часов. Лена жила недалеко, но путь казался бесконечным. Зима в этом году выдалась на редкость холодной — не такой суровой, как в Калиновке, но для непривычных москвичей настоящей стужей. Дядя Гриша купил ему тёплое пальто, валенки и шапку-ушанку.
Лёшка аккуратно завернул картину в газету и бодро зашагал к нужному дому. Дверь открыла Лена. Волосы она распустила, и они струились по плечам мягкими завитками. Алексей на мгновение замер, залюбовавшись её красотой, и чуть не забыл поздороваться.
— Здравствуй, Лена, — смутившись от собственной неловкости, сказал он.
Сняв пальто и разувшись в прихожей, он прошёл в комнату.
— Здравствуйте, — поздоровался он с мамой Лены.
— Здравствуй, Алексей. А меня зовут Екатерина Романовна.
— Очень приятно, — ответил парень, старательно вспоминая уроки этикета от Матильды.
За обедом мама Лены угощала его блинами с малиновым вареньем. Алексей старался сидеть ровно: не чавкать, не класть локти на стол, пользоваться салфеткой. Он так устал от этих правил и боязни сделать что-то не так, что даже вспотел.
Он совсем забыл о подарке, который оставил в прихожей на тумбочке. Вспомнил о нём только к концу чаепития. В панике он побежал за свёртком, не зная толком, кому его вручить — маме или Лене? В итоге он просто развернул газету прямо на столе перед обеими.
— Вот... это подарок вам... — промямлил он.
Екатерина Романовна удивлённо приподняла брови. Она взяла картину в руки и даже провела пальцем по нарисованным цветам.
— Спасибо тебе, Алёша... Как живые! Ты где такие видел?
— Это я по памяти нарисовал. У нас в селе целое поле их было... — тихо ответил парень.
— У тебя талант. Тебе учиться надо обязательно! — серьёзно сказала она и ещё долго любовалась маками.
После обеда Лена повела Алексея в свою комнату. Она рассказала, что живут они вдвоём: папа погиб на войне, мама работает медсестрой в больнице, а она сама мечтает лечить людей.
— А ты кем хочешь стать? — спросила она гостя.
— Я не думал об этом... — честно признался Алексей.
— Художником?
— Может быть... А может, военным стану, как дядя Гриша.
— А дядя тебя не обижает? — осторожно спросила Лена.
— Нет, что ты! Он хороший человек, просто очень занятый. Я думаю, он разведчик, — понизив голос до шёпота, поделился секретом Лёшка. — Он на фронте разведчиком был, об этом сам рассказывал. А чем сейчас занимается — говорит с врагами борется. Я и не спрашиваю больше. Он вообще мало разговаривает: поест — и за газету или к себе в комнату работать уходит.
— А уроки кто проверяет?
— Никто. Я сам справляюсь. Только вот русский язык у меня хромает...
— А давай я тебе с русским помогу! А ты мне с черчением поможешь? У тебя вон как получается!
Алексей улыбнулся:
— И у тебя получится! Надо просто научиться видеть фигуру в объёме...
— Легко сказать «в объёме»! А тебе с дядей не скучно одному?
— Нет, я привык уже. Я рисую или читаю... Или просто в окно смотрю.
— И что же там интересного?
— Да вот же! Смотри: деревья какие красивые стоят — все в инее! А на ветке синичка сидит, видишь?
Лена выглянула в окно:
— Ну вижу... И что?
— Это же красиво! А вон тот дом... Если бы ему сделать балконы полукруглыми да фасад серо-белым — как бы величественно он смотрелся!
Лена рассмеялась:
— Ну ты даёшь, Алёшка! С тобой интересно! Ты приходи к нам почаще, будем уроки вместе делать!
— А можно?
— Конечно можно!
Домой Алексей шёл совершенно счастливый. Снег скрипел под валенками, мороз щипал щёки, но на душе у него было тепло и светло.