часть 1
Алешка родился в 1946 году, сразу после войны в маленькой сибирской деревушке Калиновка, когда страна только начинала приходить в себя. В их селе ещё стояли следы разрушений, а в сердцах людей — боль потерь и надежда на мирную жизнь.
Отец Алешки, Матвей, вернулся с фронта калекой: он лишился правой руки и получил ожоги лица. Несмотря на увечье, Матвей старался быть полезным, трудиться, обеспечивать семью. Сначала его устроили завскладом. Но Матвей всю жизнь был плотником — мастером на все руки, человеком, чьё призвание было создавать, а не учитывать. К новой работе он так и не прикипел душой.
По доброте душевной Матвей мог выдать любой инструмент, не записав в журнал, искренне веря, что человек вернёт его. Он не подозревал злого умысла — просто привык доверять людям. Но часто инструменты не возвращались, а Матвей, занятый другими делами, забывал, кто их взял.
Председатель колхоза не раз выговаривал ему:
— Ты, Матвей, разбазариваешь народное хозяйство! Вот где лопаты, а кувалда где? Вот высчитаю с твоей зарплаты — будешь знать!
Матвей морщился — обожжённое лицо кривилось от боли. Он разводил уцелевшей рукой, словно говоря: «В чём моя вина?» Председатель хмуро смотрел на него, потом, махнув рукой, шёл дальше по своим делам.
Жена Матвея, Оля, часто вздыхала, глядя на мужа. Ей было так жалко его, что сердце разрывалось от боли. Она помнила, каким Матвей был до войны: парень-сокол, душа компании, золотые руки — и как играл на гармошке, заставив плясать всё село! А теперь он часто сидел на завалинке, смотрел вдаль, погружённый в тяжёлые думы, будто мыслями был где‑то далеко, на той войне, которая отняла у него здоровье и часть души.
Оля подходила, садилась рядом, клала голову на плечо мужа.
— Не помощник я тебе, Оля, не помощник, — тихо говорил Матвей. — Правой руки нет, левая еле гнётся. Дом рушится, крышу надо делать…
— Ничего, — утешала его Оля. — Скоро Алешка подрастёт, поможет.
Но Алешка так и не успел помочь отцу. Матвей умер, когда мальчик был ещё совсем мал.
Со смертью мужа Оля словно потеряла опору и смысл жизни. Жизненные силы покинули её. Она перестала следить за собой, всё чаще проводила вечера в компании таких же одиноких женщин, потерявших мужей на войне. Горе топили в рюмке, разговоры крутились вокруг одних и тех же воспоминаний.
Алешку в школу собирали соседи — кто рубашку дал, кто портфель, кто тетрадку с карандашом.
Алешка сидел за последней партой, уставившись в окно. За стеклом кружились жёлтые листья, а где‑то вдалеке слышался стук топора — кто‑то колол дрова. Он так засмотрелся, что не сразу услышал голос учительницы.
— Алексей, ты будешь отвечать или в окно смотреть? — строго произнесла Наталья Егоровна, поправив очки на переносице. Её карандаш замер над журналом, а брови слегка приподнялись в ожидании.
Алешка вздрогнул и опустил глаза в парту. В голове он чётко знал ответ — вчера вечером, пока мать спала, он долго разбирал задание. Но как сказать это вслух, чтобы никто не засмеялся? В прошлый раз, когда он запнулся на полуслове, Гришка Соколов скривился и прошептал: «Ну вот, опять этот немой». Остальные захихикали, и Алешка почувствовал, как горят уши.
Он молча сжал кулаки под партой, разглядывая трещинки на старых досках.
— Останешься после уроков, — строго сказала Наталья Егоровна.
После уроков класс опустел. Дождь забарабанил по стеклу. Учительница села напротив, разложила тетради и мягко, но настойчиво задала вопрос. Алешка что‑то пробормотал, сбился, начал заново — и вдруг почувствовал, как к горлу подступают слёзы. Он быстро вытер глаза рукавом заношенной рубашки.
— Ты чего, Алёша? — голос Натальи Егоровны прозвучал неожиданно тепло.
Мальчик молчал, уставившись на свои сбитые ботинки. Он очень хотел есть. В животе урчало так громко, что, казалось, слышно на весь класс. Мать опять будет пьяной, ничего не приготовит. Можно было бы наловить рыбы — раньше он ходил на речку с удочкой, которую смастерил отец. Но вчера мать, разозлившись, что он задержался и не пришёл вовремя, схватила удочку и с размаху сломала её о колено. Деревянные щепки разлетелись по двору, а Алешка только стоял и смотрел, не в силах что‑либо сказать.
— Пойдём, — вдруг решила учительница. — У меня в столе есть булочка с повидлом, да и чай ещё тёплый.
Пока Алешка жевал, учительница разглядывала его. Булочка с повидлом исчезала на глазах — мальчик ел торопливо. Наталья Егоровна невольно отметила про себя: пальцы в мелких царапинах и ссадинах, ногти обломанные, рукава затёрты до блеска. Пиджак и правда был коротковат — видно, достался от кого‑то из старших ребят. Рубашка под ним мятая, с несвежим воротничком, а взгляд… Взгляд у Алешки был какой‑то тоскливый, будто он уже много раз видел, как рушатся надежды.
«Недаром дети прозвали его Заброшкой», — мелькнуло в голове у Натальи Егоровны. Она вспомнила, как на перемене кто‑то из ребят крикнул ему вслед: «Эй, Заброшка, куда бежишь?» — а остальные засмеялись. Алешка тогда только ссутулился и ускорил шаг.
Учительница вздохнула. Ей стало так жаль мальчишку, что к глазам подступили слёзы. Она поспешно отвернулась к окну, делая вид, что поправляет занавеску.
Алешка заметил — перестал жевать, замер с куском булки у рта.
— Вы не плачьте, Наталья Егоровна, — тихо произнёс он. — Я выучу. Честно‑честно.
— Конечно, выучишь, Алёша, обязательно, — мягко ответила она, поворачиваясь к нему. В голосе прозвучала твёрдая уверенность, которой так не хватало мальчику. — Вот смотри, я тебе покажу картинки из книжки, а ты попробуй рассказать, что здесь нарисовано. Договорились?
Она достала иллюстрированный учебник и открыла страницу с яркой картинкой: дорога, обсаженная деревьями, мальчик с велосипедом, а через дорогу неторопливо переходят утки с утятами.
— Деревья… дорога… — неуверенно начал Алешка.
— Правильно, молодец! — похвалила Наталья Егоровна. — А что ещё? Почему мальчик стоит у дороги с велосипедом и не едет?
— Утки… — ещё тише сказал мальчик.
— Да, утки. И что? Что мешает ему ехать?
— Утки с утятами… — Алешка вгляделся внимательнее. — Они дорогу переходят.
— Ну вот, умничка! Утки с утятами переходят дорогу, а мальчик ждёт, пропускает их. Как ты думаешь, ему жаль уток? Он ведь мог бы поехать, не ждать, пока они перейдут.
— Жаль, — уверенно ответил Алешка.
— А давай теперь полным ответом скажи, как в книжке.
Мальчик на мгновение задумался, сосредоточенно сдвинув брови.
— Мальчику жаль уток с утятами, поэтому он стоит и ждёт, пока они все перейдут дорогу, — произнёс он наконец, старательно выговаривая каждое слово.
— Отлично, Алёша! Просто замечательно! — Наталья Егоровна улыбнулась и легонько погладила его по плечу. — Видишь, у тебя всё получается.
Алешка зарделся от похвалы. Ему так нравилось, когда его называли умничкой, молодцом! Ради этих добрых слов он готов был горы свернуть. В груди разливалась непривычная теплота. От матери он слышал только крики и брань.
Осенний день выдался хмурым и промозглым. Низкие тучи цеплялись за верхушки старых тополей, а порывистый ветер гонял по улице жёлтые листья и мелкий мусор. У сельского магазина, выкрашенного когда‑то в весёлый голубой цвет, теперь облупившегося и посеревшего, толпилось несколько женщин с авоськами.
Наталья Егоровна, кутаясь в тонкий шерстяной платок, заметила Ольгу — та стояла чуть в стороне, ссутулившись, в потрёпанном пальто. Её волосы, когда‑то густые и блестящие, теперь были небрежно собраны в пучок, а лицо, прежде румяное и открытое, осунулось и покрылось преждевременными морщинами. Взгляд, прежде живой и тёплый, теперь казался потухшим, отрешённым.
Учительница подошла ближе, стараясь подобрать слова.
— Ольга Павловна, — обратилась она к Алешкиной маме, стараясь вложить в голос всю мягкость, на которую была способна, — вам нужно сыном заниматься. Больше читать ему, разговаривать, спрашивать его, пусть на вопросы отвечает. Он хороший мальчик, способный, не упускайте его. Видите, как он старается, когда его поддерживают…
Ольга медленно повернула голову. В её глазах читалась смесь усталости, раздражения и какой‑то глухой боли. Она поправила сползающий с плеча ремешок сумки, вздохнула и ответила грубо, не глядя в глаза:
— Вы учитель, вот и занимайтесь. А мне некогда. Дома дел невпроворот, да и… — она осеклась, махнула рукой, — да что там говорить.
Наталья Егоровна вздохнула, чувствуя, как внутри всё сжимается от горечи. Она посмотрела на Ольгу внимательнее: заметила синяки под глазами, дрожащие пальцы, нервно теребящие край пальто, едва заметную дрожь в губах. Перед ней стояла не просто равнодушная мать — перед ней была измученная, сломленная женщина, которая сама нуждалась в поддержке.
Ветер вдруг резко рванул, сорвал с дерева последнюю горсть листьев и швырнул их прямо под ноги женщинам. Один рыжий лист, кружась, опустилась на плечо Ольги, но та даже не заметила.
— Ольга Павловна, — продолжила учительница, — Алёше так нужна ваша любовь, ваше внимание. Даже если вам тяжело, найдите пять минут в день — просто посидите рядом, поговорите, почитайте книжку. Ему так не хватает этого…
Ольга на мгновение замерла. Что‑то дрогнуло в её лице — будто трещина пробежала по ледяной маске. Она открыла рот, словно хотела что‑то сказать, но потом снова замкнулась, сжала губы в тонкую линию.
— Ладно, подумаю, — бросила она наконец и, резко развернувшись, зашагала прочь.
Наталья Егоровна смотрела ей вслед, пока фигура Ольги не скрылась за поворотом. Ветер усиливался, небо темнело, предвещая дождь. Учительница поплотнее закуталась в платок и направилась в школу — у неё ещё было много тетрадей для проверки, но в голове настойчиво крутилась мысль: как помочь мальчику, если его главная опора, мать, сама едва держится на ногах?
— Опять засиделась допоздна, Наталья, — ставя ведро с тряпкой на вытертый до блеска пол, сказала Раиса. Она устало выпрямилась, на секунду оперлась рукой о стену и смахнула со лба прядь седых волос, выбившуюся из-под косынки.
Они уже были в том возрасте — обе перешагнули пятый десяток, — и знакомы лет сто, что могли называть друг друга по имени и обращаться на «ты», несмотря на то что одна — техничка, а вторая — учительница. Да и какая разница, кто какую должность носит, когда столько пережито вместе: эвакуация, возвращение в полуразрушенную школу, первые послевоенные годы, когда чернила делали из сажи, а тетради сшивали из старых газет.
— Да вот сижу, — вздохнула Наталья Егоровна, откладывая стопку тетрадей с неровными строчками детских сочинений. Она потянулась, разминая затекшую спину, и посмотрела в окно, за которым уже сгущались сумерки. — Жалко мне Морозова Алёшу.
Она помолчала, будто заново переживая сегодняшний день.
— Поначалу думала — двоечник. А потом оставила после уроков поговорить — и увидела такую безнадёгу в глазах, хоть волком вой. Словно он уже смирился, что жизнь у него будет серая, тяжёлая, без просвета…— Думаю, нет. Война кончилась, надо радоваться, жить, учиться. Перед детьми нашими теперь все двери открыты — вузы, техникумы, новые стройки, целая страна, которую восстанавливать. А мальчонке всего-то нужно пара ласковых слов да немного внимания. А у меня их хоть отбавляй. Своих-то я потеряла на войне…
Она замолчала, быстро смахнула слезу и резко встала, словно пытаясь отогнать тяжёлые воспоминания.
— Ладно, пойду. Вещи Мишины пересмотрю, может, Алешке что перешью. Рубашку, к примеру, или брюки.
Наталья Егоровна улыбнулась — грустно, но с какой-то новой решимостью — и пошла домой торопливым шагом, чуть ли не бегом, будто боясь упустить эту мысль, это новое дело. Теперь у неё есть цель: помочь Алешке поверить, что мир не так суров, как кажется.
Раиса посмотрела вслед подруге. Сколько лет вместе, а такой она её видела впервые после войны: с огоньком в глазах, с какой-то почти юношеской энергией.
Алешка благодаря Наталье Егоровне заметно подтянулся в учёбе и стал увереннее отвечать на уроках. Учительница частенько оставляла его после занятий — не столько для дополнительных объяснений, сколько для простого общения. Она подкармливала мальчика, приговаривая с доброй усмешкой: «Я сама очень голодна, а одной есть совсем не хочется — компания нужна». То яйца принесёт, сваренные вкрутую, с коричневой скорлупой, а чаще — лепёшки, с чуть подрумяненной корочкой. У самой-то Натальи Егоровны пропитание было не ахти: хлеб да картошка. Но для Алешки она всегда находила что-нибудь вкусненькое.
Ольга, мать Алешки, так и не остепенилась. Председатель колхоза уже не раз вызывал её к себе, грозился, что если не прекратит она пьянство, то лишат её материнства. «Войну пережили, — говорил он, хмуря седые брови, — а сейчас-то что? Жить да радоваться надо». Но Ольга будто не слышала этих слов. Её словно несло по течению, как щепку в весеннем половодье.
Когда зарплата заканчивалась — а работала она на ферме дояркой, — Ольга на какое-то время преображалась. Начинала убирать в избе, варила щи, подправляла занавески, даже Алешку обнимала, прижимала к себе и плакала, шепча: «Прости, сынок, прости…» Но этой воли хватало на неделю-две. Потом приходил то Толик, то Дуня, кто-нибудь ещё — приносили выпить, и всё начиналось сначала.
Алешка старался в такие дни поменьше находиться дома. Если было тепло, он уходил на речку. Сначала ловил рыбу — пока у него была удочка. Но когда удочка сломалась, он просто сидел на берегу, подставив лицо солнцу, и смотрел на воду. Одиночество не тяготило — оно научило его быть внимательным.
Он смотрел на реку и замечал, что вода не везде одинаковая: у берегов она тёмная, почти чёрная, будто впитала в себя всю землю, а в центре — светлая, почти голубая, играющая бликами. Цветы тоже не просто синие или красные. Васильки у центра поляны темнее, с глубоким, насыщенным оттенком, а ближе к краю — почти лиловые. А к макам надо приглядеться: на солнце они проблескивают и желтоватым, и алым цветом, а в тени становятся тёмно‑красными, почти бордовыми.
«Эх, — думал Алешка, — были бы у меня краски, я бы сейчас нарисовал и речку, и луг, и эти маки, чтобы все увидели, какие они на самом деле!» Но у него не было даже цветных карандашей — да и ни у кого в деревне не было.
Всей душой он тянулся к Наталье Егоровне. Она для него была как бабушка — та, которой у него никогда не было. Он и уважал её, и в то же время любил, и немного побаивался. Ему казалось, что она невероятно умная, знает всё на свете и видит людей насквозь. «Вот бы мне быть таким же умным», — думал он с восхищением.
И когда он сидел один, где-нибудь на берегу, и никто его не слышал, он начинал вслух описывать то, что видел. «Голубое небо, — говорил он тихо, — речка не бурлит, а журчит, ласково так, будто песню поёт. Одуванчики, как маленькие солнца, рассыпались по траве». Первые его рассказы состояли из трёх простых предложений. Потом он уже начинал сравнивать: одуванчики с солнцем, дорогу с лентой, уходящей за горизонт.
А однажды мимо него прошёл дед Авдей, опираясь на корявую палку, сгорбившийся, в старом картузе. Алешка посмотрел на него и подумал: «Дед похож на трухлявый пень — старый, но крепкий, переживший много зим». Нет, он не хотел обидеть старика. Просто это было действительно так. А вот Сашка Иванов, — тот, наоборот, как молодой дуб: стройный, крепкий.
Вскоре его сочинения Наталья Егоровна стала зачитывать перед всем классом как самые лучшие. И рисовал он лучше всех, правда, только чернильным карандашом — но даже в чёрно‑белом изображении его луга и реки дышали жизнью, передавая ту самую красоту, которую Алешка научился видеть.
Дорогие друзья, представляю вашему вниманию новый рассказ.Как всегда жду ваших отзывов. Постоянных читателей благодарю за внимание к моему творчеству.