Она опять пришла. Когда про неё уже давно забыли и перестали бояться, она пришла. Никого не спрашивая и не предупреждая. Такова воля Небес — они нас никогда не спрашивают. Только звери почувствовали время прихода Кровавой Луны и тревожно метались весь день по лесам, не находя себе покоя. Кровь всегда сильнее памяти и помнит дольше.
Я шла по следам на траве. Красные капли светились в ночных сумерках на узких листьях, поблескивая рубиновыми искорками в розоватом лунном свете. Кровь вела меня тропинкой прямо к ним. Я почти бежала и заставила себя сбавить ход только тогда, когда отчётливо услышала этот знакомый вой, в котором было всё: страх затравленного зверя, боль от глубокой раны, крайнее отчаяние и вопль помощи. Этот звериный плач долетал до моего слуха словно не из леса, а из меня самой. Я с трудом удерживала себя, стискивая зубы, чтобы не завыть в ответ. Это был мой плач чужим голосом.
— Оставь её! — сказала я твёрдым голосом, выступив из-за деревьев.
Каратель презрительно покосился на меня через плечо. Он знал, что я их найду, и не торопился, спокойно преследуя раненную жертву. Подняв меч, который доселе волочил по земле, игриво срезая иногда пучки мокрой травы, он резко взмахнул им, чтобы сбросить алые капли с блестящего клинка.
Не обращая внимания на эту провокацию, я решительно прошагала мимо него к каменной глыбе за толстым стволом исполинского дерева. Издав еле слышное урчание — еле слышное для людских ушей, — я присела перед зарослями высокого папоротника и чутко прислушалась. В ответ тут-же долетело тихое скуление. Продравшись в расщелину между деревом и глыбой, я нашла бедняжку на земле. Она лежала, скрученная в комок от боли, и часто дышала, моргая в темноте запуганными глазами. Пока ещё это были человеческие глаза, как и всё остальное в её облике. Но внутри неё уже родился зверь и по жилам текла волчья кровь. Кровь Луны, нашей Матери.
— Мама? — слабо пролепетала она, когда я притронулась к ней.
Это было её последнее слово на человеческом языке. Уже завтра, если она доживёт до утра, из её уст будут звучать только звуки волчьего языка. И она доживёт — об этом я позабочусь.
— Да, это я, — ответила я успокаивающе.
Она растерянно посмотрела на моё лицо, скрытое за жуткой маской волчьего оскала. Людей этот наряд всегда отпугивал. Увидев перед собой женщину, одетую в длиннополое платье, которое было сверху донизу сшито из кусков волчьей шкуры, люди невольно в страхе отступали в сторону и потупляли взоры.
Когда Мать-Волчица появлялась среди людей, перед ней в тихом смятении расступалась любая толпа — даже такая, которая ещё минуту назад от ярости неистово кричала. «И кто из нас тут больше зверь: я или вы?» — вызывающе говорил весь её вид.
— Не бойся, он тебя больше не тронет. Тебя никто больше не тронет. — Я прогладила девчушку по голове. Сколько ей было лет — четырнадцать? Пятнадцать? В ней только недавно проснулась кровь женщины, и мужчины, учуявшие это звериным чутьём, не сдержали похотливого влечения. Тоже мне — люди…
Я помогла ей приподняться, и она тут-же прильнула ко мне, обвив по-человечески руками мою шею, как маленький ребёнок. И вновь протяжно зашлась тихим воем. В ней медленно умирало всё человеческое, и я была единственной, кто принимал её последние слова, жесты, вздохи. Она не понимала, что с ней происходит, и оттого испытывала дикий, животный страх, который был таким же сильным, как боль в теле. От страха я могла её избавить, а вот от боли — нет. И она шла не от кровоточащей раны на ноге. У неё болело всё тело внутри — как будто её вывернули наизнанку и жестоко избили по всем местам. Особенно по тем, где всегда больнее всего.
«Успокойся, милая. Рана заживёт. Кровь Луны тебе поможет. Пойдём со мной, я отведу тебя домой», — сказала я в этот раз волчьим языком, и она меня поняла: не опуская рук с моей шеи, попыталась встать.
В который раз уже повторялась эта история? Сколько лоскутов нашито на моём платье, столько раз я по-звериному выла от скорби над найденными трупами убитых волков, отрезая от них кусок шерсти на память и нашивая на платье. И наверное, столько же раз по моему лицу текли человеческие слёзы над телами подростков — девушек и юношей, которых я не успела спасти от жестокой расправы. Только Мать-Луна и Небеса это знают. И люди старались не смотреть на меня не столько из-за ужаса, сколько из-за стыда — ведь они знали, что значат все эти лоскуты грубой волчьей шерсти. От страха можно избавиться, а стыд — это та же боль, только не в теле, а в душе. Хотя среди людей достаточно было и таких, которым эта боль совершенна незнакома.
— Мать-Волчица! — напомнил о себе каратель, когда я вышла с прихрамывающей девушкой из-за дерева и направилась прочь.
Люди очень редко напрямую обращались ко мне. А я к ним ещё реже. Все и так знали, зачем я прихожу. А утробного рыка и хищного взгляда хватало, чтобы ответить на все вопросы и уладить любые разногласия. Между собой люди не называли меня «Мать-Волчица», а просто «Волчица». «Мать» называли меня только волки, или по-детски «мама» — оборотни. «Мать-Волчица» служил в основном как титул, который произносили, как полагается, торжественно.
«В сторону! Его Величество Батюшка-царь едет!» — громко и зычно раздавалось на улице, и народ вываливал из дверей, побросав все дела, чтобы что-то крикнуть восторженно вслед.
«Дайте дорогу Небесному Поклонителю!» — звучал томный голос с надрывной ноткой трагизма, и люди с блаженными лицами расступались, кто простодушно кланяясь, кто падая на колени, вычурно направляя блаженный взор к небу.
«Мать-Волчица!» — кричал истошно голос, и толпа, если не разбегалась сразу, то отступала на пару шагов назад с таким похоронным молчанием, что даже задние ряды могли услышать шуршание платья. А особенно восприимчивые натуры закрывали с застывшим ужасом в глазах рот рукой и крепко хватали детёнышей под ногами, судорожно прижимая их к себе.
Но бывали и такие, кто произносил мой титул с особым цинизмом, и в их устах это звучало как: «Мать твою! Волчица…»
Я остановилась, не считая нужным оборачиваться. Он намеренно медлил, любовно разглядывая за моей спиной остриё тонкого меча. Мог бы ещё и яблочко съесть, предварительно срезав с него мечом шкурку. Ещё унизительней нельзя было бы придумать. Как же он так не догадался взять с собой или сорвать по пути хотя бы одно яблоко?
— Эта тварь напала на человека, — процедил он сквозь зубы.
«Тварь» ещё крепче прижалась ко мне.
— Наглая ложь! — рыкнула я. — Это человек напал на неё. А потом ещё один человек. И наверное, ещё один. А потом, когда они получили своё, струсили и позвали человека, который умеет лучше издеваться над тварями, чем смогли бы они.
— Она оборотень, — сообщил он жёлчно.
— Она была человеком, пока не влюбилась.
— Что ты понимаешь в любви? — ехидно усмехнулся он.
Правда, что я, оборотень, оставшийся в людском облике, в этом понимаю? Про всех других вообще речи нет, ибо кто ещё не успел превратиться в волка, был на пути к этому или уже мёртв.
— Я тоже была влюблена.
— Неужели, — равнодушно отозвался он. — Какое несчастье. И счастье для него. Иначе вас стало бы ещё больше.
Он не шёл сюда, чтобы убивать. Он пришёл, чтобы издеваться надо мной. Даже самый распоследний невежда уже давно знал, что нападать на Мать-Волчицу во время Красной Луны расценивается правилами Небесного Свода как преступление, за которое она сама и покарает от имени Небес. «Горе тому, кто посягнёт на жизнь Матери-Волчицы во время Красной Луны, ибо кровь его будет проклята и предана Земле», — эту строку на свитках, вывешенных повсюду по царскому указу, люди всегда пытливо перечитывали по нескольку раз и обдумывали, обсуждая между собой. Значило ли это, что она бессмертна и убить её невозможно — или что это высший из грехов, который можно взять на себя? Впрочем, разве это не одно и то же? Со словами «предана Земле» приходилось мириться даже заносчивым особам, которым собеседники охотно пересказывали уже в сотый раз, что приключилось с теми глупцами, которым Волчица перегрызла глотку, а если и не перегрызла, то серьёзно поранила. Что тут может быть непонятного? Она стоит под защитой Кровавой Луны, одна царапина от неё, даже на руке — и твоя кровь заражена. А таких дураков, которым хотелось передавать своим потомкам грязную кровь, нельзя было сыскать ни за какие деньги. К слову сказать, не находилось и дураков, которые предлагали бы хоть какие-то деньги.
Зато всегда находились хамы, и один из них сейчас довольно ухмылялся за моей спиной. Он определённо рассчитывал на то, что у жертвы скоро иссякнут силы из-за потери крови. Налюбовавшись на эту трагедию и удовлетворив свою потребность унизить Волчицу, он бы припеваючи ушёл, чтобы уже на следующий день хвалиться перед дружками за кружкой хмеля своей храбростью.
Я бросила взгляд на кусок тёмного неба, который проглядывался в стороне между деревьями. Прибывающая луна томно алела на горизонте за вуалью облаков. У меня в запасе была ещё вся ночь. Незадолго до рассвета она к радости людей уйдёт, и до этого времени я должна буду успеть добраться до Стаи. В этот час между заходом луны и восходом солнца Небо будет решать, прибудет ли ещё одна молодая волчица в Стаю или нет. Я чувствовала своим нутром, что у нас хватит на это крови. Стая мне поможет, когда до ушей волков долетит мой призыв издалека.
Оставив больную девушку у дерева на земле, я выпрямилась и встала лицом к карателю.
— Да, любовь для вас это когда двое лежат вместе, и им от этого хорошо. Или хотя бы одному из них, — сказала я.
— Ну, что-то вроде того. Можно, кстати, и сидя. Ну, или как у вас — стоя.
Такого ответа следовало от него ожидать.
— Я скажу тебе, что такое настоящая любовь.
Стянув ощеренную звериную пасть с лица вниз, я медленно пошла к нему. Пусть он будет первым — из людей, — кто увидит моё истинное лицо. Ему это польстит, он ведь любит быть первым и хвастаться тем, сколько раз им уже был.
— Настоящая любовь — это когда тебя выворачивает наизнанку. Когда ты больше не можешь прятаться за своими масками и становишься таким, каким появился под Небом — полностью обнажённым. Если ты не способен на такое доверие, то это не любовь. Можешь называть это как угодно: дружба, страсть, жажда получить своё удовольствие.
Девушка за спиной тихонечко всхлипывала, боязливо прижимаясь к дереву в ожидании, когда я вернусь к ней. Такие мы все появляемся под Небесами — голыми, беззащитными и ранимыми. Наша единственная любовь — это мать, которая примет нас именно такими, какими родились — частичками себя самой, — утешит, укроет нежностью и заботой. А когда мы влюбляемся, повзрослев, эта власть лежит уже в руках другого человека, который может сделать с тобой что угодно. Например, воспользоваться твоей слабостью, обидеть и даже надругаться.
— Это Любовь, — я показала на неё. — И у людей, и у зверей она одинаковая. Настоящая любовь — это всегда боль, потому что она вывернет всю твою душу наизнанку и родит тебя в этот мир заново.
Если бы у него были волчьи глаза и уши, он бы уже давно узнал меня. Хотя и человеческими глазами он мог с этого расстояния узнать лицо, когда-то смотревшее на него совершенно другим взглядом, и мне не нужно было бы подходить ближе. Глазам можно не верить, их можно отвести или закрыть, чтобы не смотреть в лицо другого человека. Глазами можно прикрываться, как маской, чтобы закрывать свою внутреннюю сущность. Уши не закроешь. Голос выдаст быстрее глаз и остального выражения лица. Мой голос он должен был узнать, я специально постаралась изменить его, убрав все звериные нотки, давно уже ставшие для меня привычными. Не так просто говорить по-человечески, когда всё время общаешься с волками на их языке. Да и с людьми, собственно, редко получается поговорить по-человечески.
— Открою тебе один секрет. Все влюблённые — это оборотни. Просто когда приходит время Кровавой Луны, все несчастные: отверженные, обманутые и поруганные — превращаются в волков. Любовь выворачивает в это время не только их душу наизнанку, но и тело. И назад в людей они никогда не превратятся. Такова уж воля Небес.
Он узнал. Я подошла почти вплотную — лишь два шага разделяли нас. Два решающих шага: его и мой — который всегда должны делать оба вместе. Такое же расстояние, которое нужно для взмаха мечом. Вот она перед тобой — первозданная женщина, которая готова полностью доверить тебе себя всю — и душу и тело. Ты тогда выбрал только тело, а над душой поругался. Но теперь ты можешь исправить свою оплошность. Ты можешь в этот раз убить не душу, а тело. У тебя есть острый меч, а я беззащитна. Могу даже скинуть это отвратительное платье и предстать перед тобой полностью нагая. Мне не будет стыдно, ведь я уже искушённая женщина. Или искусанная, как ты бы, наверное, сказал. Что же ты так нерешителен? В первый раз ты был куда напористей и ничего не боялся. А теперь почему-то отступаешь. И даже бежишь в смятении прочь. Неужели до тебя дошло страшное откровение, что ты — не просто «первый»? Что именно ты, а не кто-то другой, совершил в самую первую ночь Красной луны святотатство и отверг влюблённую в тебя девушку, всласть надсмеявшись над ней? А она после этого, униженная и осквернённая, убежала в лес и выла под взошедшим красным пятном на небе. Мать-Луна не могла утешить её. Мало того: если всем другим оборотням суждено было перевоплотиться в волков и жить новой жизнью с новыми силами, забыв о прошлой, то первой несчастной жертве этого дано не было. Ей до конца предстояло остаться в человеческом облике, внутри которого по жилам текла волчья кровь. Ты, конечно, не знал об этом, как, впрочем, и она, и все остальные люди. Но ведь это пророчество записано в самом Ветхом Небесном Своде, которому вы, люди, так любите поклоняться! Почему вы так невнимательно читаете его и охотно пропускаете или пытаетесь иначе истолковать то, что кажется вам неудобным? Прости, дорогой, что разочаровываю, но я не буду кричать тебе вслед, как некоторые ревнивые девицы, пытаясь вернуть: «Неужели я тебе совсем не мила?!»
Даже если всё ещё люблю тебя.
Мне уже не стать человеком. Я была им и оказалась такой тебе ненужной. А тебе не стать ради меня волком.
- - - - -
В который раз уже повторялась эта история? Каждое тысячелетие в небе рождалась полная, кроваво-красная луна. Затмение — думали люди, смотря с внутренним трепетом на необычное небесное светило.
Первая ночь всегда самая неспокойная. В первую ночь обязательно прольётся девичья кровь и будет больно. Так уж устроено под Небесами.
В первую ночь Кровавой Луны люди тоже будут вести себя неспокойно, как и звери. Будут не находить себе места и пытаться забыться в чьих-то объятиях. Будут ссоры между нервными женщинами и драки между охмелевшими мужчинами. Эта ночь повсюду под луной будет отмечена пролитой кровью. Только когда днём зайдёт первая Красная луна, в людях проснётся рассудок и они начнут задумываться, что в с ними произошло. Будет много слёз: и обид, и стыда, и ревности, и даже скорби. Но всеми этими слезами нельзя будет уже смыть крови ни на белье, ни на руках.
И когда на следующую ночь взойдёт вторая Красная луна и история начнёт повторяться, люди начнут понимать, что в мире происходит что-то непонятное и страшное. Такого странного лунного затмения быть не должно. В лесах будет всё время раздаваться волчий вой, собаки будут жаться в конурах и трусливо проситься в дома, забиваясь под скамьи. Кошки будут шипеть и не даваться на руки, кусаясь и царапаясь. А люди наливаться хмелем за столами, пытаясь забыть прошлую ночь. Будут мириться друг с другом и клясться, что это не повторится. У них всё-таки праздник, который они испокон веков отмечают в это время года. Но никто толком не помнит, почему. Просто так заведено, и в Небосводном календаре это так и отмечено красным шрифтом: «Новоявление». Комнаты по древнему обычаю будут украшаться ветками с ярко-красными цветами, которые в изобилии алеют в это весеннее время на кромках свежевспаханных полей, на лугах и на опушках лесов, а на столах будет плескаться тёмное красное вино, переливаясь в кружках отблесками солнца или ярких свечей. И все будут желать друг другу благополучного года и хорошего урожая.
Но кровь окажется и в этот раз сильней. И с приходом второй луны где-то в глухом лесу надрывно завоет родившаяся в муках Мать-Волчица.
Пройдёт ещё несколько дней. По домам, как заразная болезнь, поползут шепотком слухи, леденящие кожу. Где-то кто-то видел что-то, похожее на то, что бывает только в сказках-страшилках — там этих существ называли оборотнями. Очень скоро слухи о кровожадных людоедах успеют обрести достаточную правдивость, чтобы в это поверили даже священники городских Небосводов. А когда через неделю-другую взбесившийся народ пойдёт толпами охотиться на людей-оборотней и лесных волков, выслеживая и убивая их, в главном Храме соберутся не менее взволнованные этими всеми событиями святейшины и будут горячо спорить между собой. Спускаться в пыльные, тёмные архивы и рыться в ветхих манускриптах. Тыкать в какие-то удивительным образом найденные полуистлевшие свитки, истолковывать записанные на старом языке легенды древности, перетолковывать их и что-то доказывать друг другу.
Царь будет издавать строгие указы, набирать новых воинов и направлять их во все стороны, чтобы усмирять народные волнения. И хорошо, если в это время на троне будет править умный регент, а не самодур, иначе дело может быстро дойти и до народной войны. Об этом, кстати, написано и в старых преданиях. Всякое уже было за столько тысяч лет.
В один из таких бурных дней, когда люди уже дойдут до грани безумства, в столице произойдёт немыслимое: во дворец прилюдно ворвётся оборотень. Он не постучит во врата, не представится и не попросит принять. Он ворвётся. Походкой дикого волка он проникнет в город, невзирая на заставы у всех ворот, и хищной рысью пробежит по улицам прямо ко дворцу, наводя на прохожих панику. Собаки будут рваться в страхе с цепи, чтобы спрятаться где-нибудь подальше, и бросаться на своих хозяев, когда те попытаются их усмирить. Люди с криками ужаса разбегаться врассыпную, умоляя Небеса о защите, хватать по пути детей и запирать их за дверьми и ставнями. Лошади с обезумевшими глазами будут дико ржать, брыкаться, рваться с привязей и сбрасывать с себя всадников.
Никакая охрана не сможет удержать этого оборотня, какой бы сильной и храброй себя ни считала. В тот момент, когда они увидят его, у них, скорее всего, подкосятся колени, обмякнут руки и они почувствуют, как по их ногам потекла горячая влага. Он ворвётся в любое помещение. Звериный нюх выведет его прямо к тому, на кого он вышел на охоту — на вожака всей людской стаи. Ждать какого-то удобного момента оборотень не будет — у зверей не принято соблюдать какие-то приличия, придуманные людьми. И отвлекаться по пустякам тоже не будет. Если царь как раз сидел в главной зале и обедал в обществе гостей и своих подданных, это чудовище в безобразном наряде решительно войдёт, известив своё прибытие громким угрожающим рычанием. Не обращая никакого внимания на вспыхнувшую панику — на потерявших сознание дам и остальных, кто с криками бросится к стенам, под столы или за спины оторопевших кавалеров (тех, кто не успел ещё потерять сознание вместе с дамами), — он пройдёт в центр и со всей мощью голоса неистово, в самой неуважительной манере, заорёт на вожака (только подумать — на царя! На самого Батюшку-царя!), а после этого встанет в вызывающей к дикой схватке стойке. Но первым не бросится. Он так и останется стоять в угрожающей позе, пофыркивая и порыкивая что-то непонятное на волчьем языке. Через настежь распахнутые двери будут доносится окрики охраны, которая пришла в себя и уже ринулась всем отрядом вслед чудовищу, и истошный визг до смерти перепуганной прислуги. И как всегда, среди всех этих бравых молодцов не найдётся ни одного, который наберётся смелости и кинется первым в бой. В лучшем случае огородит собой царя, с судорожной дрожью сжимая побелевшими пальцами своё оружие.
Оборотень не обратит на него никакого внимания. Он будет ждать, когда вожак докажет своё право называться таковым — тем, что сам выйдет к нему навстречу. А до тех пор краем глаз нервно наблюдать, как охрана спешно выводит из помещения посторонних и вытаскивает тела бессознательных. Может даже от нетерпения пару раз яростно прикрикнуть в сторону особо нерасторопных, чтобы всё делалось бегом.
Истинный вожак должен понять, что это поединок. Он должен наконец встать, отодвинуть в сторону охранников, и выйти в центр.
«Только ты и я. Только два шага — твой и мой. Подойди и покажи, что ты готов это сделать!» — для этого не нужно никаких человеческих слов, это универсальный язык, который понимает любое существо на земле.
Но так как он всё-таки вожак людей (больше того — сам царь!), то ему следует хотя бы приличия ради что-то вразумительное сказать. Тем более что чудовище не будет в спешке бросаться в открытую драку. Оно не сделает первым свой шаг, в пригорбленной позе медленно вытанцовывая вокруг соперника с хрипом за своим оскалом, словно выискивая возможности напасть с бока.
Соберись с духом, человек! От одного тебя сейчас зависит исход боя.
— Кто ты и что тебе нужно?
Только после первых слов царя поведение оборотня заметно преобразится — поменяется осанка и стойка из звериной на более человеческую.
— Созывай совет! — требовательно прозвучит в ответ хриплый голос. — Немедленно!
- - - - -
Этот знаменательный день прочно останется в памяти у всех свидетелей происшествий. Взбудораженные горожане быстро придут в себя, когда из дворца выскочат первые гонцы с криками: «Дорогу гонцу царя!» Толпы мужчин с мечами, копьями и вилами потекут ручейками по улицам в сторону дворца, вливаясь в галдящую лужу, которая уже через час расползётся до краёв на всю площадь. Городской охране потребуется вся вышколенная выдержка и умение, чтобы так плотно окольцевать осаждённый дворец, дабы в него не приникла даже сточная крыса. А внутри за каменными стенами будет царить пугающая тишина. В опустевших комнатах останется неубранный беспорядок — упавшие и сброшенные в общей суматохе на пол вещи, — и никто не осмелится смести в сторону даже осколки, пока до слуха доносится этот зверский голос. Всё-таки люди слышат порой не хуже волков, когда им особенно любопытно, что там за закрытыми дверьми происходит. Сбившись стайками в своих закутках, прислуга будет с жадностью ловить каждый звук и трусливо выглядывать из-за штор, через дверные щели и замочные скважины, провожая взглядами очередного прибывшего гостя или гонца, выбегающего с прытью лесной лани, чтобы донести кому-то чрезвычайно важное извещение.
Да, разговоров об этом дне с лихвой хватит всем на несколько лет вперёд. И как сейчас слуги во дворце, так потом дети будут тоже исподтишка из соседних комнат с застывшим страхом в глазах подслушивать рассказы взрослых, что там всё в городе творилось. И особенно в той комнате, где в самом срочном порядке были созваны советники и высокопоставленные чины всего великого государства.
Впрочем, многим из них не суждено находиться там долго. И вот почему. Оказавшись внутри, до крайности взволнованный гость невольно съёживался при виде оборотня, который гордо сидел прямо на полу в центре залы. После увиденных сцен на улицах по пути к дворцу, и в самом дворце, от этой финальной картины из головы человека мгновенно вылетали все выученные манеры и вместо слов и жестов приветствия гость растерянно обводил взглядом присутствующих и вопрошающе смотрел на царя.
Получив кивок головой, он торопливо прокрадывался к свободному месту и с некоторым облегчением усаживался, стараясь поскорее отдышаться от бега. Не зная, что это за страшилище и не понимая происходящего, старался вести себя тихо и не смотреть в центр, только искоса бросая туда любопытные взгляды. Так обычно затравливали зверей, осаждая их кругом, но здесь всё было похоже на прямо противоположное. Боялся не зверь — боялись его все вокруг. И он охотно давал всем повод бояться его ещё больше. Он не сидел спокойно и следил за всеми сразу, будто выбирая самого слабого, чтобы напасть сначала на него. На новоприбывшего страшилище не обращало внимания ровно до той минуты, пока до его чуткого слуха не долетали вопросы или реплики, сказанные шёпотом ближайшему соседу. Внезапно вскакивая и срываясь с места, оборотень набрасывался на новичка, заставляя его вскочить со стула и в ужасе отпрянуть к стене за ним, и яростно рычал:
— Если тебе есть, что сказать, то выйди вперёд и скажи это так, чтобы слышали все!
В этот момент провинившемуся становилось понятным, почему в зале меньше людей, чем должно быть для такого важного собрания. Здесь оставались только те, кого не выволокли охранники, потому что он сполз от потери сознания на пол, и те, кому действительно было что сказать. Хотя по их участливым взглядам заметно было, что они втайне тоже были бы рады оказаться поскорее по ту сторону двери. Но тут уж кому что совесть и честь позволяла.
У зверей далеко не каждая драка доходит до пролития крови. Когда дело идёт о выяснении отношений, сила воли решает больше, чем острые клыки и когти. Достаточно показать, что ты готов отстаивать своё место под Луной, чтобы тебя приняли с надлежащим уважением. Выпрямись, стисни зубы и посмотри прямо в глаза сопернику — или беги трусливо прочь, поджав хвост!
После этого «знакомства» волчица (это без объяснений становилось понятным по многим очевидным признакам) возвращалась в центр и усаживалась на прежнее место. Прерванные дебаты между членами совета продолжались. Волчица внимательно слушала, исподлобья наблюдая за собранием. Первое, что с самого начала уже не подлежало обсуждению, было её имя. Произошло это так: выхватив у кого-то старую книгу и недолго порывшись в ней так, словно искала не какие-то важные слова, а надоедливых вшей, она грубо вырвала лист, подскочила к вопрошающему и ткнула бумагу ему в лицо.
— Читай! — рявкнула она, напоминая своим примером, с какой громкостью голоса следует это делать.
—…с первой кровавой луной, — начинал говорить дрожащий голос, стараясь унять волнение, — Небеса отметят наместницу Матери. Пред ней преклонятся живые твари, что чтут своё место под Небом, и горе тому, кто посягнёт на её жизнь, покамест кровавая луна не переродится многажды в златоликую, ибо кровь его будет предана земле. Мать волков, Волчица людей…
На этом месте чтец запинался. Он читал и ранее это древнее пророчество. Как и полагается священнослужителям, он знал о нём и из других записей, в которых описывались легенды. Это имя таинственным мифом тянулось нитью по всем древним источникам. Но ведь то было в древности!.. И это всего лишь легенды… Тем не менее и вопреки всем привычным соображениям, она воочию стояла перед ним и ждала, когда в кругу раздастся первый робкий возглас ужасающего откровения:
— Наместница!
«Наместница! Сама Наместница…» — шептали губы посвящённых в страшную древнюю тайну, сглатывая свои звуки, дабы это чудовище не услышало. И святейшины с ещё более бледными лицами, чем их волосы, смотрели расширенными глазами на то, во что трудно верилось даже самым веропослушным. Забытое пророчество сбылось. На Небесах взошла Кровавая луна, что не могло привидеться всем сразу и так долго. И родилось существо, которое считалось исчадием Подземелья. Кровожадное и беспощадное чудовище явилось миру, чтобы вершить над всеми свой суд. Да помогут нам Небеса!
В сторону летела презрительно брошенная книга вместе с выдранными листами, глухо ударяясь об стену.
— К чему книги, если их не чтут?! — взрывал наступившую тишину гневный рык.
А затем уродина подскакивала к вожаку, заставляя его подняться во весь рост и смотреть прямо в обезображенный лик.
— Ты спрашивал, кто я? Ответь теперь сам! Назови моё имя, чтобы мир его услышал!
Только невежды могли не знать имени, которое запрещено было называть вслух. Его не говорили даже тогда, когда хотели обругать дурную женщину самым грубым образом. А в писаниях обычно заменяли более приличным «Наместница», которое, впрочем, не становилось от этот менее хулительным.
— Мать-Волчица?
Та с хохотком склоняла набок голову: «Что так робко? Боишься, что укушу?»
— Это все услышали?
Царь в очередной раз выдерживал с надлежащим достоинством её вызывающий взгляд. Тыкал пальцем в одного из охранников у дверей, подзывая его к себе.
— Мать-Волчица явилась миру! — громогласно объявлял он. — Немедленно вели глашатаям донести эту весть до народа!
Послушно стукнув копьём об пол, воин быстро выбегал за двери, провожаемый завистливыми взглядами товарищей. Его место занимал другой из резервного отряда в коридоре, цепь смыкалась. По знаку царя на языке условных жестов охрана спешно ставила стул-кресло, обшитое дорогим бархатом и предназначенное для самых уважаемых гостей.
— Я Мать-Волчица, а не ручная собака! — гневно рявкала наместница Небес и презрительно отшвыривала кресло со зверской силой в сторону (два охранника его тащили — два! А она накидывалась на него, как матёрый волк на оленя, и запросто отшвыривала на несколько шагов от себя. Правду говорят, что у оборотней нечеловеческая сила!). Да так рявкала, что все присутствующие в очередной раз сжимались, ощущая как судороги сводят живот, а воины у входов выпрямлялись стрункой, покрепче прижимаясь к стенам, словно старались влиться в них и раствориться.
Мать-Волчица опять подскакивала к вожаку.
— Ты спрашивал, чего я хочу? Посмотри на моё платье и посчитай, из скольких шкур я его сшила! Что может хотеть Мать, когда убивают её детей?
***
***
Вновь воцарялась тишина, которую никто не решался прервать первым. Горестно подвывая, Мать-Волчица обегала весь круг, заглядывая в глаза. Есть в них ещё человеческий рассудок и сочувствие? Или, может, кому-то хочется что-то возразить, приводя в пример всевозможные слухи? Такие обязательно были в кругу. Волчица безошибочно находила их по глазам. Тыкалась им в лицо оскалом, срезанным с мёртвой туши и надетым на лицо (это тоже уже все успевали заметить).
— Вы хотите очистить кровь своего народа? Сколько для этого нужно убить детей? Не лучше ли начать со своих?
Задев одну жертву за живое, подскакивала к кому-то другому.
— Что вы празднуете в это время? Безрассудство и распутство?
И на этом месте наступала очередь Верховного служителя подняться со стула перед судьёй.
— Что написано в твоих священных преданиях? Ты читал их — все? Что ты сделал с тайными свитками в твоём позолоченном сундуке? Сжёг, чтобы никогда больше не читать? Запер назад, чтобы поскорее забыть? Там ведь записано, кто превращается в оборотней!
Верховный служитель вздрагивал от резкого визга на последних словах и хватал ртом воздух, словно его ударили в пах, пот лился с морщинистого лба. Мать-Волчица отворачивалась и возвращалась в центр с колким хохотом.
— Хотите пускать кровь, начинайте лучше всего свою чистку с влюблённых! Убивайте их сразу! Пока не убежали в лес…
Долго ещё стоял Верховный служитель, слегка покачиваясь, пребывая в глубоком смятении. Стояли и другие, кому пришлось вскочить перед судьёй, соблюдая этикет, который не позволял сесть ранее Небесного Отца. Стояли и некоторые другие, чтущие этикет настолько рьяно, что немедленно вставали каждый раз, когда Мать-Волчица в очередной раз вскакивала с пола. И только когда она принимала сидячее положение, тоже садились, вздыхая. Всё-таки, пусть и самая бесцеремонная и распоследняя, но дама!
Только после этого откровения начиналась работа. Осознав тяжесть своих ошибочных суждений, вытекающих в целом из повсюду распространённых предрассудков, собравшиеся служители начинали обсуждать, как быстрее остановить всё творящееся безобразие в государстве. Твёрдым голосом диктовались указы писчим, которых охранники вводили через двери. Боязливо просеменив под охраной к нужной персоне, те усаживались и спешно записывали черновики, радуясь тому, что их глаза всецело заняты этой работой и смотреть в круг некогда. Присутствующие быстро разбивались на группы после того, как кто-то первым решался не просто встать и что-то сказать в круг, но и пересесть поближе к лицу, с кем необходимо было обсудить и решить важные вопросы. Мать-Волчица не выказывала никаким образом, что ей это не по нраву. Тем более, что никто и не решался пересечь центр — как было бы покороче, — а обходили расставленные стулья по внешнему кругу, придерживаясь стен. Она внимательно следила за всеми, но уже без видимой угрозы в поведении.
«Волчица людей», — говорилось о ней в Ветхом писании, и это было именно так. Она сбивала людей в одну стаю, подчиняла их себе и проверяла каждого. Здесь оставались лишь достойные и смелые. Восседая в центре логова своей стаи, она теперь предоставляла мужам возможность грызться промеж собой за право сильнейших. По-человечески: решать проблемы.
Порой она всё-же в своей манере вскакивала и хищной походкой направлялась в ту сторону, откуда до её чутких ушей долетали слова, чем-то задевшие её. Чаще всего жертвами таких нападок становились священники, сбившиеся в кучку на одной стороне залы. Они постоянно листали свои свитки и книжки, тыча в них и убеждая друг друга в правильности толкований тех или иных слов в тех или иных записях, переводили вышедшие из обихода слова на более современные и диктовали писчим новые правила.
Вырвав из рук книгу (о Небо, посмотри как грубо она обходится с писаниями, в которых мы воспеваем твою мудрость и любовь!), она рвала её на клочья. Ворохом летели листья, раздавался очередной глухой удар об стену. Глаза с нескрываемой болью и ужасом провожали в полёте книгу. Какое кощунство! Такую кладезь вековой мудрости и ценнейших Небесных истин, кропотливо собранных из самых достоверных источников и любовно записанных искусным шрифтом талантливых и старательных писчих на кожаных листах, аккуратно сшитых в тома, — и так безжалостно на куски!.. Сердце обливалось кровью от этого зрелища. Вся зала была усыпана ошмётками книг, листов и свитков.
— Небо не пишет чернилами на коже выпотрошенных зверей! — рявкала Мать-Волчица. — Небо пишет живой кровью в жилах под кожей! Ты берёшься говорить за них? Тогда загляни под свою кожу и убедись, что там течёт кровь, а не эта чернь!
Расцарапав свою руку вдоль вены безобразно обрызганными ногтями, она наглядно протягивала её вперёд.
— Это кровь Луны! Чья кровь в тебе? Твоих книг?
Провинившийся смотрел на выступившую липкую жидкость, которая медленно стекала по руке и капала на пол. Смотрел со страхом на свою руку и подбирал в уме какую-нибудь заученную фразу их тех, что всегда помогали выйти с достоинством из неудобного положения.
— Мать-Волчица, — смиренно отвечал он, — память людей слишком коротка, чтобы запомнить всю мудрость Небес.
— С Небом не говорят, сидя под крышами!
Исцарапав острыми словами человеческую душу, вновь подскакивала к Верховному служителю, чтобы нанести ещё один удар.
— Скажи, зачем Небо послало меня? — она заглядывала в глаза таким взглядом, который проникал в самое нутро и нещадно выворачивал всё внутри. — Сколько служителей в твоей стае? Зачем нужна была я, если вас и так много? Почему Небо выбрало именно меня? Ведь я не просила и не хотела! Тебя тоже оно выбрало — или люди? Ты гордишься тем, что можешь называться Первым между Небом и Землей?
Она уже не рычала и не ревела — она подвывала от боли, и это слышал каждый в её голосе. Возвращаясь после очередной стычки на своё место, садилась на пол, чтобы зализывать свои раны. Утыкаясь рукой в маску на лице, которая мешала это делать, обтирала кровь на ободранной руке об платье.
Не находил, что ответить на это Небесный Отец, пристыженно потуплял свой взор и бессильно опускался на стул. Не находили, что отвечать на её выпады и все другие. А что здесь было отвечать? Правда — это уже есть ответ, и пытаться оспорить её, значило — лгать. Никто не решался идти на это перед наместницей Небес. Слишком долго и много они все лгали друг другу. На этом суде каждый должен был держать ответ за свои огрехи, и их невозможно было скрыть за обычными масками. Мать-Волчица мгновенно выявляла любую фальшь и по-зверски жестоко с ней расправлялась, как с самым лютым и заклятым врагом.
Единственное, чем можно было как-то облегчить свои страдания от такой участи, было как можно скорее всё разрешить, утвердить указы и разослать их во все уголки государства. Оставался один-единственный вопрос, который необходимо было задать Волчице, и когда он становился явным в разговоре, собеседники с немым вопрошанием смотрели друг другу в лицо. Кто-то должен был задать его.
— Как найти тебя, Мать-Волчица? — раздавался голос вожака, перенимавшего на себя эту задачу.
— Зачем? — отрывисто бросала она в ответ.
— Чтобы сообщить про …оборотней. Мы ведь должны огородить от опасности …несчастных. И помочь тебе …позаботиться о них.
Отважный дипломат ждал ответа, обдумывая, правильно ли он выразил свои мысли (может, стоило заменить «оборотней» на что-то более приличное? Слава Небу, что успел вовремя спохватиться и не ляпнуть «огородить от опасности других» и «заражённых» вместо «несчастных»! А если бы в конце сказал «отвести в лес», не прозвучало ли это слишком заносчиво?)
— Пойдите в чисто поле или к кромке леса и позовите во весь голос. У меня повсюду волки рыщут, как ищейки. За каждой деревней следят их глаза и уши днём и ночью. Стоит им что-то услышать, так они во всю прыть бегут ко мне докладывать. Вокруг этого города сейчас кольцом стоит вся волчья стая. Она помогла мне выследить, где лучше всего пробраться в город, и всех до последнего перегрызёт, если я не выйду отсюда до восхода луны!
Она заходилась человеческим смехом, смешанным со зверским рычанием и косилась на охранников у дверей. Бравые воины бледнели и жались к стенам, жалея, что не могут превратиться в статуи.
— Всех перегрызут! — издевательски рявкала в их сторону, не вставая. — Но они подождут, когда вы уснёте! А потом я приду мёртвая и заберу с собой всех детей. И ваши души на Небесах будут смотреть, как они растут дикарями, рвут свежее мясо зверей и пьют кровь!
Вдоволь посмеявшись и над этими несчастными пленниками, которые, пожалуй, лучше всех других были осведомлены о ходивших в народе сплетнях и слухах, она стихала. Что на это можно было ответить? Была ли это только очередная злобная насмешка — или правда?
Царь стоял, ожидая вразумительного ответа. Слова — они как ухабистая дорога. Если споткнулся — встань, отряхнись и иди дальше. Видит Небо (то бишь его временная наместница), что он искренне от сердца хочет добра. Для всех, а не только для себя и своих подданных.
Неестественно рассудительным и проникновенным голосом Мать-Волчица отвечала:
— Небо мне само скажет, куда идти, а Луна — приведёт. Только Земля мне может помочь, и только люди — помешать.
- - - - -
Когда в скором времени зачитывался указ в своей окончательной форме, после всех правок и бессчётных переписываний, Мать-Волчица слушала, не перебивая и не встревая. Запрещалась травля волков и оборотней, коих следовало лучше всего оставить в покое и давать следовать свой дорогой. Запрещалось распитие хмельных напитков (вот уж действительно ужас! Хотя что подразумевалось под словом «распитие»? Раз выпить вечерком кружечку — это ведь не распитие). Настоятельно рекомендовалось в случае встречи с Мать-Волчицей (упаси Небо!) не чинить ей никаких препятствий (читай внимательно далее, почему). И лишь на следующей фразе «...ибо кровь его будет проклята...» она глухо смеялась чему-то своему. Может, над тем, что и людей приходится в обязательном порядке чем-то хорошенько припугнуть, чтобы они уважали законы. Вероятно поэтому она и не придиралась к этой фразе, пока составляли текст указа. Как злобная шутка эта часть ей видимо доставляла удовольствие. Или как посчитали люди: невинная ложь.
Пусть эта косточка достанется служителям Небосводов, ведь именно им придётся всё растолковывать народу, увещевать его, уговаривать и усмирять. Дело царя лёгкое — издать указ и опереться на силу своего войска. Это всего лишь дело ума и воли. А вот то, что будет твориться в душах людей, всем своим непомерным грузом ляжет на плечи священников. Битком набитые прихожанами Небосводы будут галдеть, пытаясь уложить в своём уме, как так могло случиться, чтобы царь и даже сам Верховный служитель (ладно, царь тоже всего лишь человек и мог струхнуть, но не мог ведь это сделать Небесный Отец!) подписывались не иначе как «покорные слуги Мать-Волчицы». Это как так может быть под Небесами, чтобы какое-то уродливое отродье правило миром? Ведь они все теперь, получается, совершенно беззащитны перед её самосудом!
Может, она смеялась, представляя себе переживания вояк, у которых сейчас саднили и нарывали царапины, полученные во время её набега на город. Даже если они их получили не от неё (хотя она, в свою очередь, нисколько не переживала на счёт того, кого и как сильно поранила), посеянный этой фразой испуг в голове даст свои ростки. И не только у вояк. Обязательно найдутся и сверхчувствительные натуры, которые будут очень сильно переживать, что их кровь могла на месте ушиба об стену во время давки заразиться уже одним взглядом Волчицы. Или одним её присутствием рядом (мгновения, когда она пробегала на соседней улице). Так сильно будут переживать, что очень скоро почувствуют первые признаки болезненных судорог перед перевоплощением в оборотня (уж это с лёгкостью может определить каждый после всех услышанных рассказов). И с таким же страхом, как убегали от оборотня днём, побегут к лекаркам, к аптекарям, в Небесные храмы, чтобы умолять как-то излечить смертельный недуг (да поможет им Небо!). Но в лес странным делом не побегут.
Разве не забавно представлять себе человека, бьющегося в истерике от надуманного страха, который готов почти на всё, кроме двух единственно действенных способов: пустить себе кровь из жил, или залить их до отказа крепким вином?
За стенами дворца люди шумели, не унимаясь. Кипели страсти, а из дворца пока не поступало никаких успокоительных известий. А уже вечерело, и близился восход Кровавой луны. Люди нервничали ещё сильней.
Нервничала и Мать-Волчица. И она чувствовала приближение очередной бессонной ночи, очередной травли жертв и бешеной погони через леса. До боли в висках, до потери дыхания.
Она вела себя уже не так злобно, как в начале. Вместо яростных криков из её горла вырывались чаще приглушённые стенания. Она невольно бросала взгляды на закрытую дверь, на окна в высоких стенах или другие выходы. Наблюдательные натуры должны были это заметить. И хотя уже почти всё было решено, подписано, все слова сказаны, она ещё не уходила.
«Почему?» — задавались вопросом уставшие люди.
«Почему? — размышлял Верховный служитель. — Почему, о Небо, это всё должно происходить именно таким образом?»
Он давно уже сидел в глубоких раздумьях, почти безучастно смотря на происходящее вокруг. После всех полученных ударов от наместницы (уж лучше бы она на самом деле избила его и исцарапала когтями, чем рвать своими грубыми словами душу на части), он пребывал в полном замешательстве чувств. Каждый её вопрос нарывал глубокой раной и болел всё сильнее. Он не смог ни на один из них ответить. Хотя всё прекрасно понимал. Ведь он читал тайные свитки и знал правду, которая надёжно хранилась в сундуке (и вовсе не в позолоченном — в этом хранился под слоем не столь секретных бумаг лишь ключ от тайника с самыми секретными и ценными бумагами). Трудно верилось в те наставления, которые передавались следующему Верховному служителю, — трудно оттого, что они шли почти полностью вразрез с укоренившимся порядком, закреплённым в Новом Небесном Своде.
«Невинная ложь», — снисходительно назвал бы это человек. Но Небо решило сделать из этого злую шутку.
Но почему именно во время его правления? Почему не после него? За что Небо выбрало именно его? Ведь он всю жизнь исправно служил верой и правдой Небесам и неотступно следовал всем священным правилам! Разве за это не полагается награды в виде вознесения за облака после долгой жизни и умиротворённой смерти?
И должен ли он — тот, перед кем все другие должны были преклоняться (даже царь, но только в торжественных случаях), — преклониться теперь перед ней? И поцеловать это отвратительное одеяние, на котором повсюду видны следы засохшей крови и грязи? Ведь она — истинная избранница Небес. Её имя — единственное, которое записано в Ветхом Своде, не оставляет никаких сомнений и не допускает иных толкований. А его всего лишь выбрали люди большинством голосов. Он, по сути, является всего лишь её заместителем во время отсутствия. И не стошнит ли его от этого смрада, который долетает от неё даже на этом расстояния и пропитал уже весь воздух, стесняя дыхание? (Прости, о Небо, за сии непристойные мысли!)
«Скажи, зачем Небо послало меня?» — «Этого никто не знает. Небеса никому не сказали, почему это происходит и когда началось — когда в первый раз взошла Кровавая Луна», — хотя бы эту шаблонную фразу он мог сказать. Но не сказал. И вовсе не от страха, а от осознания её лживости.
Ибо по меньшей мере один человек знал это точно — Мать-Волчица. И боялись её больше всего издревле именно поэтому — потому что она срывала все лживые оболочки и беззастенчиво выставляла напоказ только неприкрытую правду. Человек, привыкший жить удобным обманом, больше всего боится именно правды. И когда этот обман, подобно подвальной плесени, расползался по всем головам и передавался уже не разговорами о добре и справедливости Небес, а впитывался вместе с молоком матерей в кровь младенцев, приходило время Кровавой Луны. Время очищения и новорождения. Такие предостережения звучали из древних записей.
Неужели так выглядит твоя любовь, Небо? Так ты отвечаешь на наши великодушные признания любви к Тебе, посылая жестокосердного палача, который самым уничижительным образом выворачивает красивое тело нашей веры в Тебя? Мы всей душой верим в Тебя, но как можно ожидать, что мы сможем в такой же мере любить и её — твою наместницу на Земле? Бояться — да.
«Что нам делать теперь? Что мне делать?» — мучительно раздумывал Небесный Отец.
Что он обычно отвечал отчаявшимся душам, которые искали поддержки у него в их самых горестных минутах? Есть хоть какая-то правда в тех фразах, собранных в томиках священнослужителей?
«С Небом не говорят, сидя под крышами!»
Этот крик отдавался болью в висках. Он будто всё ещё метался по зале, отражаясь от стен и вновь и вновь проникая в уши, заглушая все остальные голоса.
Раньше Небосводы в каждом поселении были без крыш. Это были простые постройки в виде замкнутого кольца. Только над самими стенами по всему периметру тянулась небольшая навесная крыша, чтобы можно было укрыться от ненастья. Люди приходили на службу в любую погоду. Не человеку ведь решать, когда Небу озарять Землю светом, а когда — орошать дождём. Но то было уже так давно! Такую постройку сейчас уже навряд ли где-то сыщешь. Только главный Небесный Храм в столице построен по этому подобию, с той разницей лишь, что он укрыт стеклом. Дорогая затея это была, пришлось идти на торги с чужестранцами-скупердяями. Но зато через эту крышу видно небо! Хоть и довольно мутно, стекло-то толстое и полупрозрачное… Какое уж есть, лучшего не найти на земле. В наш храм сам государь охотно ходит преклоняться и, наверное, завидует, что у его дворца такой крыши нет.
И мы всё говорим, всё превозносим вверх наши самые чистые чувства… И всё надеемся и ждём, что оно нас услышит. Что улыбнётся в ответ.
«На то одна только воля Небес, с кем им говорить, а с кем — молчать», — этим обычно утешали молодых послушников, когда они жаловались на то, что всё ещё не слышат голос Небес.
А слышал ли он сам этот голос? Небо не говорит словами, оно говорит тишиной. Слышал ли он её среди беспрестанного суесловия людских голосов? Когда взошла Красная луна — расслышал ли он голос Небес? Хотел ли вообще слушать?
Не Небо их отвергло — люди сами отвергли его. Они не приняли его любовь полностью, а лишь воспользовались в своё удовольствие. Посмотри на неё — ты, всю жизнь восхваляющий Небеса, — посмотри и скажи, кого ты видишь! Ты видишь только чудовище? Неужели ты не видишь Женщину за этой обезображенной маской? Влюблённую женщину, которую отвергли люди! Ведь это человеческая кожа проглядывает через дыры в платье, и это человеческая кровь, которую она обтирает об себя. Всё её тело испещрено бесчисленными ссадинами, царапинами и измазано присохшей кровью. Это — её вывернутая наружу душа. Неужели ей нужно обнажиться донага, чтобы вы все отводили глаза со стыдом и отвращением? Кого бы вы тогда видели — всё ещё чудовище?
И если тебе больно, если ты чувствуешь себя вывернутым, представь, сколько боли в ней! Отверженная невинная любовь в запятнанном теле, всеми поруганная («Чтоб твоих детей побрала Волчица!» — страшнее проклятия, чем этого, в народе не было, и за такие ненавистные слова всегда проливалась кровь), даже Небо не дало ей никакого утешения. По её лицу текут человеческие слёзы, когда она, как сейчас, начинает тихонечко стенать и покачиваться, перебирая руками комки шерсти от своих убитых детей. Это боль Матери.
Небо послало её не судить, а принять на себя всю боль.
Жизнь рождается в боли, разрывая плоть изнутри. Если ты этого не познал — это тогда не истинная любовь.
Не всегда это был Верховный служитель, который вставал и медленными шагами шёл к Волчице. На его месте мог оказаться кто угодно. Но в одном из присутствующих обязательно должен был проснуться Человек.
Он шёл по изорванным листам священных книг, и его это уже нисколько не заботило. Опустившись на колени перед Волчицей, смотрел ей прямо в глаза. Ему не надо было ничего говорить, она могла всё прочесть на лице. Искреннего «прости» было достаточно, в котором уместилось бы: «прости за смерть твоих детей, за бесстыдную ложь, за отвергнутую любовь»: раскаяния не как просьбы снять вину, а как сочувствия её боли. Такого «прости», которое равносильно признанию в любви. Ведь так просят прощения только у человека, чью душу любят и принимают такой, какой она появилась под небом.
Кто-то должен был сделать решающий шаг навстречу. Этот один шаг из двух, которые разделяли их.
И женщина в волчьей шкуре не выдерживала, бросалась на шею мужчине и безудержно рыдала, уткнувшись в его плечо и выпуская всю горечь слёз.
Она приходила сюда только за этим.
- - - - -
В который раз уже повторялась эта история?
С каждой Красной луной где-то раздавался вопль боли отвергнутой души. И я стремглав срывалась с места. Крепись, малышка, я уже мчусь к тебе! Тебе больно и страшно, но я скоро укрою и утешу тебя, моя любовь.
Мелькали деревья, наливалась кровью луна в небе, в округе раздавался протяжный вой. Летели листья и комья земли из под волчьих лап, несущихся карьером. Они были впереди, справа, слева — Стая окружала меня со всех сторон.
«Мать! Там овраг! Бери правее!»
«Беги по этой тропе!»
«Остановись, не бросайся в реку! Сядь и отдышись, мы сейчас найдём брод!»
«Там люди, нам дальше нельзя!»
«До встречи под Луной! Зови нас, мы всегда придём на помощь!»
Волчьи глаза провожали меня, пока я не терялась вдалеке среди домов. Из их окон дальше меня провожали человеческие глаза. Но уже совершенно другим взглядом. Никто не выходил, чтобы помочь, чтобы хотя бы указать дорогу. Человеческие сердца не пылали любовью, а замирали в страхе: «Только не к этому дому, только не к нам!» Женские пальцы судорожно, добела, впивались в подоконники, а мужские сжимались в кулаки.
За моей спиной потихоньку высыпали люди из домов и пугливо жались за заборами. За чьим дитятей пришла эта изуверка? Чью молодую кровь она вынюхивает, бродя по улицам? Перед чьим домом молча остановится?
Мать с побледневшим лицом и ужасом в глазах пятилась назад, загораживая собой дверь. «Это мой ребёнок, я его рожала, кормила и растила! Ты не имеешь никакого права посягать на него!» — говорило без слов её перекошенное лицо.
Я и не посягаю на него. Это сделал до меня другой человек. Ты не сможешь уже удержать его у себя, даже если запрёшь в чулане или в тёмном подвале. Сколько ни говори и ни кричи «Нет!» — тебе не обратить его назад в человеческое дитя. Выпусти зверя на волю — или убей его.
— Отпусти её! — просила я человеческим голосом.
Я не воровка и не грабитель, чтобы врываться в чужие дома. Могу подождать и на улице. И под знойным солнцем, и под сильным ненастьем. Я принимаю Небо таким, как оно есть. Как ни пытайся, а тебе не переупрямить Мать-Луну. Её кровь, а не твоя, течёт теперь по жилам дочери. Она сильней и возьмёт верх. Не веришь — запрись накрепко в доме, попрячь детей, поставь своего мужчину на вахту у ворот, и мы посмотрим, как долго ты выдержишь.
В любом случае я не уйду отсюда, пока она жива. Не уйдут и другие люди. Если, то разве лишь для того, чтобы наблюдать за всем этим из своих окон. Ты хочешь, чтобы они вытащили твоего волчонка, как обезумевшую скотину, когда он в очередной раз надрывно завоет во весь голос, скрученный от боли при следующем приступе? Этим криком младенец будет звать к себе меня, а не тебя. Кровавая Луна не даст никакого покоя ни ему, ни всем остальным.
Рано или поздно измученное дитя всё-равно робко прокрадётся через двери или окно наружу, озираясь вокруг растерянными глазами на бледном лице. И пойдёт за луной (того, кто говорит по-народному красочно «побежит со всех ног» в лес, следует со всей силы пнуть в пах, хорошенько избить-истоптать и посмотреть, как он будет «бежать», когда придёт в себя). Оставь его и не иди за ним. Плачь, кричи, падай от горя на пол или утыкайся в грудь мужчины — но не иди за ним! Напрасно ты думаешь, что я не понимаю твоей боли. Если бы ты смотрела в мои глаза не с ненавистью и отвращением, то увидела бы это.
Крепись, несчастная мать, ибо когда ты услышишь его последнее слово на человеческом языке, полное мольбы и надежды, которое он скажет не тебе, а мне, тебя может вывернуть так, что ты рухнешь в обмороке оземь.
— Мама?
«Да, родная, это я. Не бойся, я не дам тебя никому в обиду», — как всегда, отвечала я по-волчьи и прижимала к себе.
Такова воля Небес.
«Такова воля Луны! Такова воля Луны!», — подвывали волки издалека, требуя справедливости.
Но раз уж вы принимаете меня за судью, твой мужчина может спросить (если он наберётся смелости), чья в этом вина, и я отведу его к логову виновника вашего горя. Пока на небе стоит луна, у меня есть ещё немного времени. А там уже сами судите его по вашим законам. Небо их не писало и меня они не касаются.
И молить, кстати, Небеса о пощаде не к чему. За них я сейчас на земле и делаю то, зачем они меня послали сюда. Я пришла забрать Любовь.
Если бы ты сделала то, на что пока не отважился ни один человек — подошла ко мне и стянула маску с лица, — я бы тебя утешительно обняла, поплакала вместе с тобой и сказала, как мать матери, что всё будет хорошо и твой ребёнок вырастет, окружённый заботой и любовью. И поблагодарила бы от всей души (какая уж она у меня есть), что ты подарила Стае такого замечательного волчонка.
- - - - -
И это всё забудется.
Успокоятся люди, вернутся потихоньку к своим делам. Смирившись с волей Небес и тем, что не бывать этому году благополучным, всё же поймут, что о судьбе урожая им придётся позаботиться самим. Если верить старым приметам, в этом году выпадет много дождей и следующий год будет очень плодородным. Пёс с ними, с волками. Разобравшись, что где на самом деле происходило (Волчица не даст солгать, явись она сейчас), люди придут к выводу, что никого они не загрызали и в ближайшее время не собираются этим заниматься, и махнут рукой на них. Волки и оборотни всегда убегали в лес. Работа, увы, не убегала вместе с ними.
Когда через несколько месяцев сходила Красная луна и с очередным новолунием возрождалась привычная золотая, люди с неимоверным облегчением и радостью вздыхали. Смотрели друг другу доверчиво в глаза и бросались обниматься, желая всего самого лучшего с большей искренностью, чем делали это на празднике Новоявления. Заживали раны, высыхали слёзы. Дождь размачивал свитки со строгими указами на столбах, солнце их за лето иссушало, ветер разрывал на клочки и разносил на все четыре стороны.
В Небосводах произносились другие речи, и главный праздник в году теперь отмечался иначе. Не было больше пьяного разгулья, люди собирались в кругу семьи, заботились друг о друге и с открытым сердцем улыбались, вспоминая всё самое лучшее. В вечерних сумерках, смотря на полную луну, у кого-то лились из глаз слёзы скорби по пропавшим детям (как там мой волчонок в лесу? Вырос ли в волка или волчицу? Правда ли счастлив?).
А когда случалось обычное лунное затмение, люди с опаской вслушивались в звуки природы и с тревогой заглядывали друг другу в лица. Не взыграет ли кровь? Не взвоют ли волки в лесах? Не взбесится ли домашняя скотина? Хозяева осторожно заходили в сараи и, немного успокоившись, прятались в домах. Закрывали двери и ставни на окнах (чтобы не привиделась рыскающая Волчица), собирали вокруг себя детишек и ждали, когда минует затмение.
Следующее поколение всё ещё чтило память о роковом годе Красной луны, но уже медленно стирались краски событий и наносились другие. Детям, внукам и правнукам уже не рассказывались страшные истории. Они рассказывались в кругу подростков и молодых людей вечером, как страшилки за костром (кто первый струхнёт от волчьего воя и даст дёру в дом?). В эти три дня празднеств входило в обиход дарить веточку с алыми цветами тому, по кому втайне вздыхали и не решались открыться сердцем. И отказывать считалось дурным тоном. Нужно было обязательно улыбнуться и принять веточку. Можно было ответить «да», «может быть» или «не знаю», но ни в коем случае не «нет». Более сведущие в этом тайном языке примет и жестов могли неопытному юному созданию помочь понять верный ответ, утешить и вселить надежду.
Спустя сто лет в памяти людей уже не было всех тех событий. Никто уже не мог правдиво рассказать, что на самом деле тогда происходило. Тихий, семейный праздник с каждым поколением всё больше выходил из стен домов и превращался в народное гулянье. В Небосводах дольше всего учили народ смирению и следованию истинным небесным ценностям, но и там потихоньку менялись порядки. Менялись Верховные служители, переписывались и менялись священные писания. Старые книги и свитки с указами перемещались в подвальные библиотеки, запирались под ключ в тайники.
Через двести лет легенда о наместнице превращалась в миф и удалялась из Нового Небесного Свода (которого уже по счёту?). Название праздника «Новоявление» слышалось и принималось только в значении прихода нового года и перерождения первой луны в этом году.
И всё в очередной раз забывалось, заливалось хмелем.
Людская память коротка.
Кровь помнит дольше.
- - - - -
Сколько раз ещё будет повторяться эта история, скажи мне, Мать-Луна?
«Пока плодородна Земля», — молвит Небо и та ответит:
«Пока меня любит Небо».
Автор: Леопольд Валлберг
Источник: https://litclubbs.ru/articles/72242-god-krasnoi-luny.html
Понравилось? У вас есть возможность поддержать клуб. Подписывайтесь, ставьте лайк и комментируйте!
Оформите Премиум-подписку и помогите развитию Бумажного Слона.
Публикуйте свое творчество на сайте Бумажного слона. Самые лучшие публикации попадают на этот канал.
Читайте также: