Рассказ по мотивам мистической истории, которую рассказал человек с ником twiks
Я копарь-поисковик опытный. Двадцать лет, как прикипел к этому делу. Непростое хобби, но которое кормит и — не побоюсь высокого слова — является частью жизни. Про свои находки в полях промолчу, лишь отмечу: бывает прибыльным это дело. Но порой опасное. Во время копа бывало всякое, и до жути неприятное, и порой странное, необъяснимое.
Поэтому всегда стараюсь брать с собой напарника. У меня камрад надёжный, Ефим, мы с ним уже лет десять плечом к плечу. Он и лопатой машет споро, и нюх на перспективные локации имеет. Но пять лет назад случилась беда: камрад весной в аварию попал, разбил машину, сам отлеживался потом полгода. Ноги, рёбра, сотрясение. Короче, копарь из него никакой.
А жизнь-то продолжается, быстро летит. У меня летом выдался отпуск, и я, как обычно, планировал провести его в полях. Один, без Фимы, как без рук, но сидеть сложа руки не мог. Да и место одно в голове засело — случайно услышанное, перспективное на хорошие находки.
Было это за пару месяцев до отпуска, на вокзале в областном центре. Я ждал поезд, сидел на скамейке, пил кофе из автомата. Рядом примостились два старика. Один — кряжистый, с палкой, другой — пониже, в засаленной кепке. Они меня не замечали, говорили между собой негромко, но я волей-неволей кое-что слышал. Расскажу, как запомнил.
— ...а всё сгорело дотла. Вся деревня. Отец мне рассказывал, ему его мать, бабка моя, поведала.
— Кто сжёг-то?
— А кто ж теперь разберёт? То ли банда, то ли отряд, что с ними воевал. Тридцатый год. Восстания кругом, из-за раскулачивания. Власть крепкие крестьянские хозяйства крушила. А мои предки как раз трудягами были. Дом — полная чаша, скотина, земля. Живи, да радуйся. Да и все деревенские не бедняками были. Но беда случилась, трагедия. Отец рассказывал: его мать, бабка моя, на подводе с деревенскими на ярмарку уехала, а вернулись — пепелище. Ни домов, ни живых. Только трупы кругом. Кто сжёг — неведомо. Живых свидетелей не осталось. Выжило только несколько человек, кто на ярмарку уехал или в отлучке был. Вот так.
— Жуть.
— То-то и оно. А потом, через те места война прокатилась — немцы там стояли, наши потом их выбивали. Леса там глухие, брянские. И теперь уже восемьдесят лет место там гиблое, глухое. Никто туда не суётся.
Я навострил уши. Меня, знаете, слово «гиблое» только подзуживает. Главное тогда запомнил направление — в сторону Брянских лесов. И название деревни, может, и не точное, но для меня оно стало маяком.
Перед отпуском попытался найти хоть какую-то информацию. Залез в архивы — старые метрики, подворные ведомости, карты Шуберта, потом советские. Толком ничего не нашёл. Но установил, что пожар, уничтоживший деревню, произошел задолго до Великой Отечественной войны. Сейчас следы старого пожарища на карте приложения Vetus Maps урочищем числятся. Но меня это только раззадорило. Я собрался основательно: палатка, спальник, запас еды на четыре дня, металлоискатель, лопаты, навигатор, бумажная карта на всякий случай. В пятницу с утра загрузил свой старенький УАЗик и выехал.
Дорога заняла весь световой день. Километров за двадцать до цели я проезжал мимо полуживой деревни. Дома почерневшие от времени, покосившиеся, окна заколочены крест-накрест. Из труб не дымило. Ни собачьего лая, ни голосов. Только ветер шевелил крапиву на обочине. И чуть поодаль виднелось кладбище — старые оградки, полусгнившие кресты, некоторые покосились так, что вот-вот упадут.
Я невольно подумал: «Странно. Согласно статистике — жилое, а признаков жизни ноль».
От этой деревни к урочищу дорога превратилась сначала в грейдер с рытвинами,потом — в две едва видимые колеи, заросшие кустарником и молодым осинником. Мой УАЗик продирался через кусты, ветки хлестали по бортам, где-то под днищем заскрежетало — пробил глушитель о камень, но не остановился. Какой-то азарт гнал меня вперёд. Или не азарт. Словно ниточка тянула, невидимая.
В урочище добрался уже в сумерках. Первое, что бросилось в глаза, — прогалина. Большая, продолговатая, в форме неправильного овала, примерно на сотню метров в длину. С трёх сторон её обступал лес — сосна, берёза, осина, местами дуб. Четвёртую сторону занимал берег старицы — узкой ленты стоячей воды, заросшей кугой и ряской.
Второе — тишина. Не та лесная, когда поёт птаха или стрекочет кузнечик. А полная, ватная, как будто кто-то выключил звук. Я заглушил двигатель, вышел из машины — и меня обдало запахом сырой земли и чего-то сладковатого, напоминающего дым старых пожарищ, которые я иногда чуял в местах раскопок на местах битв.
«Вот и добрались», — сказал себе. И тут же поймал на мысли, что слово «добрались» звучит странно. Будто я не один.
Осмотрелся. Заросли шиповника, тальник, молодые клёны. Урочище прилично заросло, природа быстро захватывает оставленные человеком участки. Настойчиво, неотвратимо. В сгущающихся сумерках кое-где виднелись бугры — явно не природные. Пригляделся. Да, это фундаменты: поросшие мхом камни, вросшие в землю. Контуры бывшей небольшой деревни угадывались чётко. Когда-то здесь стояло, наверное, домов двадцать. Всё заросло, но не ушло под землю полностью.
И главное — не было того гнетущего чувства, которое порой испытывал на местах массовой гибели. Никакой жути, никакого желания развернуться и бежать. Наоборот, спокойствие. Такое редкое, почти домашнее.
Я разбил лагерь на пригорке, где было посуше. Поставил палатку, развёл костёр. Сварил тушёнку с гречкой, выпил кружку чая. Стемнело быстро. Лес зашевелился, зазвучал, но это был обычный ночной шум: сова ухнула, где-то пробежал зверёк. Я забрался в палатку, включил фонарик, почитал на смартфоне пару глав детектива и заснул.
Утром, как только рассвело, вышел из палатки. И сразу понял: место — перспективное. Земля здесь дерново-подзолистая, суглинок, копается легко. Сделал первый проход вдоль того места, где, по-видимому, была улица.
Первая находка — медная монета 1910-х годов, потёртая, но читаемая. Вторая — гильзы от нагана системы «Смит-Вессон» (оружие царской полиции, потом у красных было). Третья — чугунный утюжок, маленький, ручной. Потом пошли сигналы один за другим. Я едва сдерживал улыбку. Значит, не напрасно сюда пробивался.
Я копал методично. В ямах постоянно попадался уголь, обожжённая глина, шлак — следы того самого пожара. Но различные вещи при этом сохранились удивительно хорошо. Словно их законсервировало..
За два дня набрался приличный улов: много монет Николая II — пятаки, трёшники, более десятка «серебряных» десятикопеечных 1914 года; несколько советских монет 1920-х (были и такие — мелкие, алюминиевые); нательный крест, сильно оплавившийся, но угадываемый; керамическая посуда с ручной росписью; пуговицы с орлом; гильзы от винтовки Мосина (видимо, времён войны). И три десятка монет-«чешуек» времён Петра — редкие, я аж присвистнул от удовольствия. Были и другие ценные находки, о которых умолчу.
В какой-то момент, когда сидел на корточках, выбирая грунт из очередного подкола, ощутил пристальный взгляд. Спиной, затылком — это знакомое чувство, когда на тебя смотрят. Резко обернулся. Никого. Лес стоял зелёной стеной, на прогалине — ни души. Всмотрелся в заросли. Ветка шевельнулась, но, скорее всего, от ветра.
— Есть кто? — спросил я, и удивился своему голосу. В пустоте он прозвучал глухо, как в подушку.
Ответа не было.
Я пожал плечами, но с тех пор часто оглядывался. Чувство присутствия не пропадало. Но оно было не враждебным. Не злым. Скорее... заинтересованным. Как будто ребёнок смотрит на тебя из-за угла, боясь подойти.
В первый заезд я провёл на пепелище три ночи. Никаких странных снов вроде не снилось. Или, возможно, снились, но по пробуждению забывались. Точно не помнил ничего тревожного. Настроение было ровным, работоспособным.
Но утром первого же дня после пробуждения услышал в голове тихий девичий голос:
— Ну что, проснулся? Давай поиграем в прятки?
Я сел, потряс головой. Наваждение. Списал на усталость, на смену обстановки. Но голос повторился — настойчивее:
— Найди меня.
Я прошептал: «Кто ты?». В ответ - тишина.
В следующие дни, каждое утро, сразу после пробуждения — это повторялось. Голос звучал всего несколько секунд, но каждое утро. И не как просьба, а как требовательный шёпот.
Уже по возвращению в город эти слова преследовали еще жестче, настойчивее. Но только первые минуты после пробуждения. Складывалось ощущение, что это место зовёт меня. Но не как жажда, как сильное желание отыскать сокровища, или тревога, что я что-то упустил. Раньше со мной бывало подобное — после богатых мест иногда накатывало желание вернуться, «добрать». Но здесь было совсем другое. Толком не могу объяснить. Но это похоже на какую-то тоску, словно по тебе соскучились. Я пытался не придавать этому значения, отмахивался, говорил себе: «Да ну, бред, самовнушение». Но в глубине души понимал — что-то не так.
И только в пятый приезд на пепелище я понял причину. В тот раз тоже приехал под вечер, разбил лагерь, переночевал. Ночь показалась очень короткой. А потом...
Я искал в той стороне, где прежде не был — ближе к старице. Земля там была более влажной, сигналы металлоискателя шли с большей глубины. И вот, на глубине около полуметра, я нашёл... но не монету, не пряжку, а обрушенное подполье. Понял по характерной пустоте: земля провалилась под лопатой, открыв небольшую полость. Я расширил яму, посветил фонариком. Подполье было небольшим, метра два на два, сложено из камня. И на дне, вперемешку с обгоревшими досками, лежали кости.
Я не суеверный, но рука дрогнула, сердце быстрее забилось. Скелет был почти полный, череп повёрнут набок, человек лежал, подогнув колени. Хрупкие, тонкие кости — женские, вернее девичьи. Я взял себя в руки, надел перчатки. Аккуратно, чтобы не повредить, начал высвобождать останки из земли.
И тогда я увидел — на фаланге пальца левой руки, на безымянном, было надето маленькое серебряное колечко. Без камня. Изящное.
Внутри меня что-то щёлкнуло. Я догадался: это она. Та, чей голос я слышал. Та, что звала меня. Призывала найти.
При пожаре она, видимо, как-то оказалась в подполье, потеряла сознание, задохнулась. А сверху обрушились горящие балки, и её завалило. Почему не вытащили? Может, все погибли. Может, искали, но не нашли. Или... Я осмотрел длинные кости ног. Одна, левая, была сросшейся неправильно — старый перелом, явная хромота. Девушка не могла быстро бежать. Спряталась в подполе — и осталась там на восемьдесят лет.
Я сидел на краю ямы и смотрел на останки. Я никогда не был особо сентиментальным, но тут горло перехватило. В голове молчало. Ни голоса, ни шороха.
— Прости, что так долго искал— сказал я вслух. — Не знаю, кто ты, но я тебя вытащу.
Я собрал каждую косточку, аккуратно уложил в чистый мешок. Череп положил отдельно, в рубашку — другого ничего не было. Потом засыпал яму, поставил на том месте небольшую пирамидку из камней.
До ближайшей полуживой деревни добрался под вечер. На заднем сиденье УАЗика лежали кости, прикрытые брезентом. Я подъехал к полуобвалившейся оградке кладбища— того самого, что неоднократно видел по дороге. Достал лопату, выбрал местечко рядом с большой березой, и начал копать.
Через несколько минут услышал за спиной сухой щелчок взведения курка.
— Стоять, гнида! Руки вверх! — голос был старый, хриплый, но уверенный.
Я замер, потом осторожно, медленно обернулся. Передо мной стоял бородатый дед в замызганной телогрейке, с двустволкой, направленной мне в грудь. Глаза у старика злые, руки крепкие, не дрожат.
— Ты кто такой? — прорычал он и тут же сам заявил: — Мародёр! На кладбище лопатой махаешь! Гробы, что ль, вскрывать приехал?
— Дедушка, опусти ружьё, — сказал я как можно спокойнее. — Я не мародёр. Я человек пришлый, из города. Но копать могилы не собираюсь.
— А чего тогда лопатой шуруешь?
Я глубоко вздохнул. И медленно, чтобы не вспугнуть вооруженного деда, показал на УАЗик.
— Там, в машине, старые кости лежат. Девушки какой-то. Я их в сгоревшей деревне нашел. Хочу перезахоронить по-человечески. Не волнуйтесь, я не вор.
Дед прищурился, задумался, стволы ружья опустил, но не сразу. Потом крякнул, переложил двустволку под мышку и подошёл к машине. Заглянул в салон, увидел свёрток, потрогал брезент.
— Показывай, — кивнул он.
Я подошел, откинул брезент, развернул рубашку. Дед долго смотрел на кости, потом на колечко, на пальцевой фаланге. Перекрестился мелко, часто.
— Садись, рассказывай, — сказал он и кивнул на поваленное дерево возле ограды.
Я рассказал всё: про свои поиски в сгоревшей деревне, про заваленный подпол, про найденные кости. Про то, что девушка была хромоножкой — левая нога срослась неправильно, старый перелом. Дед слушал, не перебивая. Потом закурил забитую ядреным самосадом самокрутку, затянулся глубоко, выдохнул сизый дым и заговорил:
— Я, парень, 1936 года рождения. До войны маленьким был, но помню многое. После того страшного пожара, ещё до моего рождения, в нашу деревню пришла одна женщина. Настасьей звали. У неё там, в сгоревшей деревне, дочка осталась. Хромоножка, говорила. Сама Настасья на ярмарку отлучилась — вот и спаслась. Мужа в деревне убили, а дочку не нашли. Ни живую, ни мёртвую. То ли бандиты увели, то ли красноармейцы, то ли сама сбежала куда.
Он помолчал, затянулся едким табаком, пустил дым в сторону.
— Поселилась она у нас. Всю жизнь ждала. Каждую весну ходила на пепелище, записки оставляла — адрес свой новый. Думала, вдруг дочь жива, объявится. А она, несчастная, в том подполе так и осталась. Настасья умерла во время войны, в сорок втором. От печали, от горести. Ведь тогда война жестокая столько бед и горя принесла. Здесь похоронена, на этом кладбище. Я мальцом был, но помню, как её хоронили. Могила сейчас стоит без памятника, травой заросла. А место я знаю.
Дед тяжело вздохнул и продолжил:
— Никто толком не знал, кто ту деревню сжёг. То ли банда, то ли отряд, который с ними воевал. Может, и те и другие вместе. Выжили не многие, те, кто в отлучке был. Настасья всю жизнь маялась, не зная. А теперь, выходит, дочка нашлась. Дождалась её мать.
Он посмотрел на меня.
— Давай, парень, подхороним её к матери. Пусть рядом лежат.
Мы пошли по кладбищу. Дед вёл меня между покосившихся крестов, бормотал: «Тут соседка, тут дядька Гриша, а тут... тут она». Остановился у маленького бугорка, поросшего травой. Ни креста, ни оградки.
— Вот здесь. Настасья. Мать.
Мы аккуратно раскопали могилу. Я переложил кости девушки в ямку, прямо поверх старых. Дед прочитал молитву — негромко, нараспев, слова я не разобрал. Я стоял рядом, молчал. Потом мы засыпали землю.
Дед пообещал поставить крест и табличку. Я спросил, как звали девушку. Он развёл руками:
— А кто ж теперь вспомнит? Настасья звала её дочкой. А имя... может, Дарья, может, Марья. Я напишу на табличке: «Матери Настасье и её дочери. Наконец-то вместе». Ты уж прости, парень. Не за того принял тебя.
Я кивнул. Ехать обратно было тяжело. Всю дорогу я молчал, а в голове крутилось одно: вот и всё. Она дождалась. Встретились. Случай и простая людская память — помогла.
С тех пор прошли годы. Голос больше не возвращался. Тоска ушла. Но место — то урочище — оно по-прежнему меня манит. Не зовёт, не требует, а просто... приглашает. Тихо, вежливо. Как будто девушка, которую я перезахоронил, хочет меня отблагодарить. Но я туда не поеду. После последней поисковой экспедиции желание копать в сгоревшей деревни отрубило, как топором. Душа не лежит. И, знаете, правильно. Пусть земля там, будет спокойной. Пусть место, столько лет хранившее чужую тайну, наконец-то обретёт покой.
Берегите себя, камрады, старайтесь не ходить в глухие, гиблые места в одиночку. И помните: часто мёртвые не хотят зла. Иногда они просто ждут, чтобы их нашли, помянули, не забыли.
Друзья также читайте: 1)«Исповедь старого сапера, или Церковь, которую он взорвал», 2) «Земля помнит. Необычные истории поисковика», 3) «Откровения сталкера», 4)«Откровения черного копателя»
Написал Евгений Павлов-Сибиряк, автор книг 1) Шок и трепет в таёжной глуши. 2) Преодолевая страх, 3)Невероятная мистика, 4)Загадки времени/пространства, 5) Нечисть, нежить и неведомые твари 6) Харчевня у поганых болот. Страшная история охотника.Приобрести книги со скидкой 10 % вы можете пройдя по ссылке. Послушайте рассказы -ЗДЕСЬ и ЗДЕСЬ и ЗДЕСЬ