Рассказ по мотивам историй, которыми поделился Колич.
Есть люди, которые поднимают прошлое из земли. Буквально — лопатами, своими руками. Они ищут не клады и не сокровища, а то, что осталось от самой страшной войны двадцатого века. Кости, истлевшие гимнастёрки, иногда проржавевшие медальоны — живую память, вросшую в холмы и болота. Я никогда не верил в мистику, потусторонние проявления. Считал это фантазиями, галлюцинациями, совпадениями. Или выдумками городских, которые ночью в лесу пугаются собственной тени. Но то, что я увидел и пережил за годы поисковых экспедиций, не лезет ни в какие рамки. И до сих пор, вспоминая, чувствую, как по спине пробегает холодок, который не имеет ничего общего с погодой. Расскажу парочку подобных историй.
В середине девяностых, когда страна ещё приходила в себя после крушения, а люди жили кто как мог, я присоединился к поисковому отряду. Дело это тогда только набирало силу, но энтузиасты уже работали вовсю. Наше объединение называлось «Обелиск», и я, пользуясь отпусками, с 1995 года стал ездить на «Вахты памяти». Сначала Смоленская область, потом Калужская, Брянская, Тверская. Места, где пятьдесят с лишним лет назад земля горела и стонала. Где каждый метр полит кровью — и нашей, и чужой. Работа тяжёлая, грязная, часто неблагодарная, но нужная. И странного, необъяснимого там хватало с избытком.
Первый по-настоящему жуткий случай произошёл в девяносто пятом. Мы тогда, после долгих поисков, наконец-то вышли на санитарное захоронение наших бойцов. Оно располагалось на краю противотанкового рва, в болотистой низине, метрах в ста от деревни Пупово. Место гиблое, сырое, комариное. В сорок первом там шли ожесточённые бои, и наших полегло множество. Местные старики, с которыми мы говорили ещё до начала раскопок, рассказали одну странную историю. Будто бы одна бабулька, когда после боёв собирали убитых и свозили их в эту яму, наложила на неё заклятие. Зачем, почему — никто уже не помнил. То ли немцев проклинала, то ли своих, то ли саму войну. Но про заклятие знали все окрестные жители. Место считали нехорошим, обходили стороной.
Мы, конечно, отнеслись к этим рассказам как к бабкиным сказкам. Мало ли чего люди напридумывают от страха и горя. Начали раскоп. Первый день подняли останки семнадцати человек. Работали тяжело, с самого утра. Погода в начале июня стояла отличная — ясное небо, солнце, ни облачка. Но работа не шла. Всё время что-то мешало: то инструмент ломался, то ноги в болоте увязали так, что не вытащить, то вдруг ни с того ни с сего начинало мутить, голова кружилась. К вечеру мы вымотались так, что едва доползли до лагеря. Сидели у костра, молчали, каждый думал о своём. Настроение было тягостное, гнетущее. Пытались снять усталость, как водится, не чаем. Но легче не становилось.
Ближе к полуночи небо затянуло тучами. Стало темно, хоть глаз выколи. И тут выяснилось, что в лагере кончилась вода. Все были или пьяные, или уставшие до такой степени, что шевелиться не хотели. А я непьющий, да и друг мой, Денис, тоже был трезв. Взяли мы огромную алюминиевую кастрюлю, литров на сорок, и пошли на Пуповский пруд. От лагеря до него километр, не больше. Последние полторы сотни метров наш путь проходил как раз недалеко от раскопа.
Идём, несём эту ёмкость, переговариваемся вполголоса. Ночь тихая, ни ветерка, ни звука. И вдруг Денис останавливается как вкопанный, хватает меня за руку и тычет пальцем в сторону раскопа. Шёпотом, но так, что я слышу:
— Смотри...
У меня сердце чуть из груди не выпрыгнуло. Из нашего раскопа, из той самой ямы, где мы днём копали, в небо бил широкий луч света. Он был прямой, как струна, метра полтора в диаметре, и светил вертикально вверх, в чёрное, затянутое тучами небо. Цвет — серебристо-голубой, холодный, как лунный свет, но в сотни раз ярче. И при этом — ни проблеска, ни движения. Просто столб света, уходящий в бесконечность. А вокруг — мёртвая тишина. Абсолютная. Даже комары, которые до этого звенели над ухом, исчезли. Не слышно было ни птиц, ни ветра, ни дыхания. Словно мир замер.
Мы с Денисом так и сели на землю прямо с кастрюлей. Ноги подкосились, стали ватными, холодными. По спине пробежал ледяной озноб, хотя ночь была тёплой. Мы смотрели на этот столб и не могли оторвать взгляд. Сколько это продолжалось — не знаю. Может, минуту, может, полчаса. Время словно остановилось. А потом вдруг налетел порыв ветра — резкий, холодный, как из погреба. И тут же на нас обрушился дождь. Не просто дождь, а сплошная стена воды. Казалось, небо разверзлось и вылило на нас всё, что в нём скопилось..
Мы кое-как добежали до лагеря, промокшие до нитки. А дождь этот без перерыва лил ровно неделю. Все окрестности залило, наш лагерь затопило, работать стало невозможно. Яму, которую мы вскрыли, залило водой так, что она превратилась в озеро. Пришлось отложить раскопки до следующего года. Но в девяносто шестом история повторилась с точностью до деталей: только начинали расчищать затянувшийся грязью раскоп, как снова заряжали дожди. В девяносто седьмом — то же самое. Мы всё-таки добились своего, подняли останки всех, кто там лежал, но работали под проливным дождём постоянно. Измаялись, многие простыли, болели потом. Местные старики качали головами и говорили: «Это небо плачет по вашим воинам. Они тут лежат неупокоенные, души их маются, вот небо и плачет». Я тогда отмахивался: совпадение, мол. Но луч тот... Луч я никогда не забуду. И объяснения ему нет.
А вторая история случилась в две тысячи втором, в Калужской области, у деревни Людково. Нам дали информацию: местные жители в лесу находят человеческие кости. Много. Поработали с архивами, и выяснилось страшное. Во время оккупации в здании участковой больницы размещалось гестапо. Там пытали пленных и местных жителей, а во дворе расстреливали. Трупы вывозили в лес и сбрасывали в ямы. А весной сорок второго наши танкисты прорвались в тыл к немцам, перерезали Варшавское шоссе у Людково, не дали перебросить подкрепления к Юхнову. Бои там шли жуткие. Но только в марте сорок третьего деревню освободили.
В общем, поехали мы туда на разведку — я и двое моих друзей, Пётр и Дима. Добрались до района, а дальше пешком, несколько километров по лесу. Конец весны, зелено, тепло, птицы поют. Красота. Нашли место, разбили лагерь — три одноместные палатки поставили на полянке. Первый день не копали, просто прошлись с щупами по лесу, нащупали с десяток ям, где, судя по всему, и лежали останки. Вечером посидели у костра, поели, чаю попили, поговорили о том о сём. Устали за день, но приятно. Легли спать. И никто из нас не уснул.
Я лежу в палатке, смотрю в брезентовый потолок и чувствую, как на меня наваливается что-то тяжёлое, липкое, холодное. Это не страх, нет. Страх — он понятен: боишься чего-то конкретного. А это было другое — беспричинный, всепоглощающий ужас, который не имел источника. Просто стало жутко до такой степени, что сердце колотится где-то в горле, а по спине течёт холодный пот. Я попытался взять себя в руки, убедить, что это ерунда, что усталость, нервы. Но ничего не помогало. Я слышал, как ворочаются в своих палатках Пётр и Дима. Потом они не выдержали, вылезли наружу. Я тоже вылез. Сидим у потухшего костра, курим, молчим. Вокруг тишина — мёртвая, ни звука. Ни птиц, ни насекомых, ни ветра. Даже листья на деревьях не шелохнутся.
— Чего это происходит? — спрашивает шёпотом Дима.
— А кто его знает, — отвечает Пётр. — Такое чувство, будто кто-то смотрит. Со всех сторон. И недобрым так смотрит.
Мы просидели так до утра. В палатки заходить было страшно — там, казалось, ещё хуже. Всем троим было страшно, и это не зависело друг от друга. За свою жизнь я прошёл немало километров по лесам и болотам в одиночку. Иногда в некоторых местах становилось не по себе, как и в этот раз. Но причину страха так и не обнаружил.
На следующий день, несмотря на жуткую ночь и полное отсутствие сна, мы пошли работать. За день подняли останки более двухсот человек. Мужчины, женщины — все перемешаны, кости поломаны, некоторые черепа с дырами от пуль. Работали как заведённые, стараясь не думать, не смотреть лишний раз. Усталость была дикая, но она хоть немного отвлекала от того страха, который сидел внутри.
На третий день мы начали выносить останки к дороге, до которой было около километра. Сделали там временное укрытие, перетаскали всех, кого нашли. К вечеру вернулись в лагерь, попадали в палатки — и уснули как убитые. Без снов, без кошмаров, без того жуткого чувства. Проспали до утра, как младенцы. И все последующие ночи спали спокойно. Словно кто-то или что-то, что держало нас в своих ледяных объятиях те две ночи, наконец отпустило. Наверное, потому что мы сделали то, зачем пришли — подняли тех, кто тридцать лет пролежал в сырой земле, не похороненный, не оплаканный.
Вот такие дела. Я по-прежнему не верю в привидения, в барабашек и прочую чертовщину, которой пугают доверчивых. Но то, что земля, политая кровью и пропитанная болью, хранит об этом память — это факт. Она может напомнить о себе лучом света из ниоткуда, может нагнать беспричинного ужаса на тех, кто потревожил её покой. А небо может заплакать дождём, долгим, бесконечным, словно оплакивая тех, кто лежал в земле брошенным, непогребённым. Верить или не верить — личное дело каждого. Но теперь знаю точно: есть вещи, которые не укладываются в учебники. Есть память, которая сильнее времени. И есть долг живых перед мёртвыми — отдать им последнюю почесть, похоронить по-человечески, чтобы их души наконец успокоились. Чтобы и нам, живым, не снились кошмары по ночам.
Предлагаю прочитать: 1) «Мистика на раскопках в местах сражений», 2) «Откровения черного копателя», 3)«Откровения сталкера».
Написал Евгений Павлов-Сибиряк, автор книг 1) Шок и трепет в таёжной глуши. 2) Преодолевая страх, 3)Невероятная мистика, 4)Загадки времени/пространства, 5) Нечисть, нежить и неведомые твари 6) Харчевня у поганых болот. Страшная история охотника. Послушайте рассказы -ЗДЕСЬ, ЗДЕСЬ и ЗДЕСЬ.