Рассказ по мотивам истории, которой поделился читатель с ником конон.
Это случилось на западе Курской области, в середине девяностых. Время тогда было смутное, рваное, как старый брезент. Разрушенная страна вступила в эпоху великих перемен, кто-то наживался, кто-то неумолимо нищал, а кто-то, как я, просто пытался найти тихую гавань. Я тогда работал вахтовым методом и во время отдыха перебирался жить в деревенский дом. После северных просторов в тесноте городской квартиры, в этом муравейнике многоэтажки, мне становилось душно. Не физически, а душевно. Хотелось вернуться к земле, погрузиться в тишину, чтобы за окном слышать не нудный гул машин, а трели птиц. И я перебрался в домик, который перешел мне по наследству. Там было хорошо. Лес рядом, тихая речка, покой.
Однажды в соседнем обшарпанном домике появился новый жилец. Одинокий дед. Старый, сухонький, с лицом, изрезанным морщинами, как высохшая земля. Звали его дядя Миша. Раньше я его здесь никогда не видел. Появился он тихо, словно выпал из ниоткуда. Жил незаметно: иногда ковырялся на своём участке. Но чаще всего просто сидел на лавочке возле веранды, курил дешёвые папиросы и смотрел в одну точку, на дорогу, уходящую в сторону леса.
Как-то в конце июля, когда я грузил в старенькие «Жигули» выращенный урожай огурцов, он окликнул меня:
— Сынок, не подбросишь? Мне бы до райцентра.
Я кивнул. Стариков подвозить — святое дело. Да и дорога неблизкая, а вдвоём ехать всё же веселей. Он сел в машину, долго устраивался на кресле, кряхтел, а потом, когда мы выехали за деревню, заговорил. Известное дело, старикам надо выговориться. Особенно одиноким.
История у дяди Миши была долгая и горькая, как полынь. Он рассказал, что старуха его померла пять лет назад. Взрослые дети — двое — давно разлетелись по стране. Дочь в Москву перебралась, а сын на Север, за длинным рублём. Последний раз он их видел на похоронах матери. После этого пропали. Ни писем, ни звонков. Живы ли — неизвестно. Остался он один в двухкомнатной квартире. С тоски начал выпивать. Не запойно, а так, временами глушил червячка. А потом… потом его развели аферисты. Риелторы-мошенники. По его словам, даже не понял, как остался без городского жилья. Подписал какие-то бумаги, и его вскоре привезли сюда. Сказали: «Доживай, дед, здесь, но тихо».
— Повезло, что живым остался, — усмехнулся он невесело. — Могли ведь и в лесу закопать. А эти хоть денег оставили. Немного.
Я слушал и чувствовал, как внутри закипает глухая, бессильная злоба. На этих шакалов, на время такое лютое, бандитское, беззаконное, на всё. А он говорил дальше. Оказалось, в Отечественную войну он воевал именно в этих местах. Был сапёром. Его еще осенью 1939 призвали, на зимней войне воевал. А в 1941 году сразу оказался на фронте. Мины ставил, разминировал, мосты и разные объекты взрывал. Всё как положено.
— Здешние места хорошо помню, — сказал он, ткнув пальцем в стекло. — Только всё сильно изменилось. После войны шрамы на земле травой зарастают, а в душе война остается навсегда.
Я высадил его в городе, возле магазина. Он побрёл по своим делам, а я повез свой урожай домой. Как старик потом добирался обратно — не знаю, но через пару дней он снова сидел на своей лавочке, курил и кивал мне.
С тех пор мы здоровались всегда. Я, по возможности, помогал чем мог: воды принести, дров наколоть, продукты привезти. Он был мужиком необременительным, не жаловался, лишнего не просил. Просто жил.
В следующий раз я подвозил его через пару недель. На въезде ближайшего посёлка, справа от дороги, вовсю кипела стройка. Котлован, груды кирпича, подъёмный кран торчит.
— Слышал, церковь ставят, — сказал я, кивая в ту сторону.
Дядя Миша молча смотрел на стройку не отрываясь. Потом, после долгой паузы, глухо проговорил:
— А ты знаешь… тут раньше уже церковь была. Большая, красивая. А я её... взрывал. Не хотел, но пришлось.
У меня внутри всё оборвалось.
— Как взрывали?
— А так. Шла война. Тяжелый сорок первый год. Я сапёром был. Приказ поступил — отступая, уничтожить всё, что врагу может пригодиться. А церковь на холме стояла. Немцы бы в ней наблюдательный пункт сделали. Вот нам и приказали взорвать. Как я не хотел этого делать... Но заложили заряды. Я два раза закладывал. Первый раз — мало оказалось. Церковь устояла. Второй — уж по-взрослому … Всё рухнуло. Красивая была. Белая, с колокольней. Всю жизнь об этом горько сожалел. Душа болела. — Он вздохнул, и в этом вздохе была такая тоска, что мне захотелось остановить машину и просто помолчать вместе с ним.
Я не знал, что сказать. Историю не перепишешь. Война есть война.
Время шло. Золотая осень сменила отшумевшее лето. Дядя Миша заметно сдал. Он уже не ковырялся в саду, только сидел на лавочке, кутаясь в старый ватник. Однажды вечером, уже в сумерках, я услышал тихий крик. Вышел на улицу — темно, ничего не видно. Прислушался — зовут меня. Голос дяди Миши. Я рванул к его дому. Он лежал возле своей скамейки, на земле, пытался подняться, но не мог — сил не было.
— Споткнулся, — прохрипел он. — Помоги, Христа ради.
Я занёс его в дом, уложил на кровать. Он был лёгкий, как пушинка, кожа да кости. Я принес с кухни стакан воды, сел рядом, на табуретку. В комнате пахло бедностью, одиночеством и какой-то безысходностью.
— Тяжело Вам одному, дядь Миш, — сказал я. — Может, в больницу?
Он покачал головой:
— Не надо. Я всё решил. Каждый раз, когда спать ложусь, думаю: хорошо бы не проснуться. Устал я, сынок. Жить не хочу.
Меня эти слова резанули по живому. Человек прошёл две войны, пережил многое, разруху, потерю близких, его обманули, бросили, а он — не злится, не проклинает, а просто тихо хочет умереть. Это было выше моего понимания.
И вдруг… Я не знаю, как это объяснить. Это не был голос в привычном смысле. Никто не говорил надо мной, не шептал в ухо. Но внутри меня, в самой глубине, раздался голос, какой-то нейтральный, не понять мужской или женский. Слово в слово:
«ОН УМРЁТ, КОГДА ЦЕРКОВЬ ПОСТРОЯТ. ОСВЕТЯТ».
Я вздрогнул. Оглянулся — никого. Только дед лежит, смотрит в потолок. А слова уже стали обрастать плотью, превращаясь в понимание. А ведь он возможно появился здесь не просто так. Не риелторы-мошенники привезли, а сама судьба привела. Свела два берега: старый сапёр, разрушивший храм полвека назад, и новый храм, поднимающийся из руин. Чтобы он дожил. Чтобы увидел. Зачем?Может, чтобы его простили ? Или чтобы он сам себя простил? Я не знал. Но знание это сидело во мне, как заноза.
Я ничего не сказал ему тогда. Язык не повернулся. Вот вы бы стали говорить старику, который жить не хочет, что-то типа: «Держись, дед, ты умрёшь, когда ту церковь достроят»? Скорее всего, нет. Вот и я промолчал.
Уже будучи дома, я рассказал обо всем жене. Она слушала, поджав губы. Потом пожала плечами:
— Мало ли что в голову взбредёт. Устал ты, перенервничал из-за деда.
Друзьям рассказал — те тоже отнеслись скептически. Но не смеялись. Слишком серьёзным было моё лицо, наверное. А я и сам потом начал сомневаться. Ну, подумаешь, мысль странная пришла. С кем не бывает.
Прошло полтора года. Все это время стройка шла. Уже выросли стены, заблестели купола. Над посёлком поплыл первый, пробный звон колоколов — глухой, непривычный, но красивый. Дядя Миша всё сидел на своей лавочке. Он уже почти не вставал, соседка, сердобольная бабка, носила ему еду. Он сильно сдал, но держался.
И вот наступил день открытия церкви. Праздник был большой. Съехалось много народу, даже пешая колонна с иконами пришла из соседнего района. Люди улыбались, крестились, плакали. Я тоже пошёл. Посмотрел на освящение, постоял на первой службе. Было светло и торжественно.
Вернулся домой под вечер, уставший, но с каким-то тёплым чувством внутри. А на крыльце меня уже ждала соседка.
— Слышь, — сказала она, крестясь. — А дяди Миши нашего не стало. Сегодня в полдень. Я ему есть принесла, а он при мне глаза закрыл и тихо дух испустил. Царствие ему небесное.
Я остановился. Полдень. В то самое время, когда освящали церковь, когда били колокола, когда сотни людей радовались возрождению святыни, старый сапёр, взорвавший её полвека назад, тихо ушёл.
Я зашёл в дом, сел на табуретку и долго сидел молча. В голове крутилась одна и та же мысль «Срок пришёл. Церковь освятили — и ушёл». Я не знаю, был ли тот внутренний голос вестью свыше, игрой подсознания или просто странным совпадением. Но слишком уж точным оказалось это совпадение. Слишком символичным.
Дядя Миша так и не узнал, что мне было известно о дате его ухода. Может, оно и к лучшему. Он ушёл спокойно, примирившись. А я остался с этим знанием. И теперь, проходя мимо церкви, слыша колокольный звон, я всегда вспоминаю сухонького старика в ватнике, который сидел на лавочке, курил папиросы и смотрел вдаль, туда, где когда-то стояла белая церковь, которую он взорвал дважды. И мне думается: нет, не случайно всё в этой жизни. Ничего не случайно. Даже мошенники-риелторы могут стать орудием высшей справедливости. Или милосердия.
Читайте:1) «Четвертая свистулька, или Вечный Странник», 2) «Разлом времени. Лето 1944-го»
Написал Евгений Павлов-Сибиряк, автор книг 1) Шок и трепет в таёжной глуши. 2) Преодолевая страх, 3)Невероятная мистика, 4)Загадки времени/пространства, 5)Харчевня у поганых болот. Страшная история охотника Послушайте рассказы -ЗДЕСЬ и ЗДЕСЬ и ЗДЕСЬ