– Стыдно на тебя смотреть, – сказал Громов между горячим и десертом. Как будто соль передал.
Гости замолчали. Шесть человек за столом, включая соседей Валеру и Таню, которых мы сами же и позвали.
Я готовила с обеда: запекала курицу, резала салат, гоняла кота со стола. Полтора года в декрете, младший только ходить научился, а я ещё и гостей принимала.
И вот сижу, держу вилку, смотрю в тарелку. На тарелке остывал кусок моей же курицы. Тишина за столом стала такой, что было слышно, как на кухне капает кран.
– Да ладно тебе, Гена, – Валера попытался разрядить. – Рита отлично выглядит.
– Я серьёзно, – Громов откинулся на стуле и обвёл глазами стол, будто ждал поддержки. – Полтора года дома сидишь, хоть бы причёску сделала. Хоть бы к зеркалу подошла.
Я подняла голову. Посмотрела на него. Сидит, откинувшись, публику собирает. Через две недели у них юбилей фирмы, так Громов уже костюм новый купил. Ходил, мерил, крутился перед зеркалом. К зеркалу-то он подходить умел.
– Ясно, – сказала я.
И всё. Больше ничего не сказала. Встала, собрала тарелки. Вынесла десерт. Улыбалась. Разливала чай. Гости делали вид, что ничего не произошло, а Таня так старательно хвалила мой пирог, что даже попросила добавки. Два раза.
Когда все разошлись, я мыла посуду. Долго, тщательно, каждую тарелку по два круга. Вода была горячая, пальцы покраснели. За стенкой работал телевизор, муж нашёл какой-то матч и уже забыл, что сказал. Для него это было как чихнуть: сделал и пошёл дальше.
А я стояла над раковиной и думала: стыдно ему. При людях. При соседях, которые завтра разнесут это по всему двору.
Тема не была закрыта.
Лариса позвонила на следующее утро. Новость уже прошла по цепочке: Таня рассказала кому-то, та рассказала кому-то ещё, и к утру уже полдвора знали. Вот и приглашай соседей.
– Слушай, ну это уже край, – Лариса даже не поздоровалась. – Он что, правда так при всех сказал?
– Угу.
– И ты промолчала?
– А что мне, тарелку в него кинуть? При Валере с Таней?
– Ну хотя бы ответить!
– Я ответила. Я сказала «ясно».
– Рит, «ясно» – это не ответ. Это капитуляция.
– Нет. Это не капитуляция.
Лариса замолчала. Она меня знала давно и понимала, что «ясно» в моём исполнении не точка. Это начало.
– Что ты задумала?
– У Громова через две недели корпоратив. Юбилей фирмы. Банкетный зал, начальство, тосты. Готовится, как к собственной свадьбе.
– И?
– И я пойду с ним.
– Ну ты даёшь. А он знает?
– Пока нет. Но узнает.
Две недели – это много, если ничего не делать. И мало, если есть план.
Я записалась к парикмахеру. Не к нашему, дворовому, где стригут под одну гребёнку и называют всех «девушка», а к нормальному. К тому, у которого запись на месяц вперёд, но Лариса каким-то чудом выбила мне окно на среду. Пока мастер колдовала над моей головой, я смотрела в зеркало и вспоминала, когда последний раз кто-то занимался мной дольше пяти минут. Кажется, в роддоме.
Потом было платье. Я не покупала себе платья полтора года. Последнее, что я покупала из одежды, – тапочки с единорогами, потому что старые разодрал кот.
А тут я стояла в примерочной, смотрела на себя и думала: ничего себе. Вот что декрет делает с самооценкой. Ты забываешь, что у тебя есть талия. Ты забываешь, что можно надеть что-то без пятна от пюре на плече.
Лариса сидела на пуфике за шторкой и комментировала каждый вариант.
– Это слишком скромно. Это слишком ярко. А вот это, – она выглянула, – то, что надо. Громов подавится своим костюмом.
Тёмно-синее, чуть ниже колена, без лишнего. Но сидело так, что спорить было не о чем.
– Он любит публику, – сказала я, застёгивая молнию. – Вот и будет ему публика.
Лариса хмыкнула. Мы обе знали: Громов дорожил авторитетом на работе больше всего на свете. Там он не диванный муж, там он «Геннадий Палыч, снабжение». Там к нему обращаются стоя. Там он расправляет плечи.
Именно туда я и собиралась.
Громову я сказала за три дня до мероприятия. Между прочим, за ужином.
– Я с тобой пойду на юбилей.
Он поднял голову от телефона.
– Зачем?
– Хочу посмотреть, как ты в новом костюме. На людях.
– Рит, там будет Борис Аркадьевич. Это серьёзное мероприятие.
– Еще лучше. Жена начальника отдела снабжения должна хоть раз показаться на серьёзном мероприятии.
Он посмотрел на меня. Потом на телефон. Потом опять на меня.
– Ладно, – сказал он. – Только оденься нормально.
Я улыбнулась. Вот это он зря.
***
Громов заметил платье сразу. Когда я вышла из подъезда, он покосился, поправил галстук и молча открыл мне дверь машины. Обычно этого не делал.
Банкетный зал ресторана «Атлант» пах накрахмаленными скатертями и мужским одеколоном. Столы стояли буквой «П», на каждом – карточки с именами. Муж нашёл наши места, я села рядом.
Первые полчаса заняли речи. Борис Аркадьевич, грузный мужчина в очках, хвалил коллектив и вспоминал, как десять лет назад начинали с одного склада.
Громов сидел прямо, расправив плечи. Ему нравилось быть здесь. Нравилось, что его знают, что кивают, что подходят чокнуться. Он был в своей стихии.
Потом начались тосты. По кругу, по столам. Близилась наша часть. Муж потянулся к бокалу, привстал.
Я положила руку ему на плечо.
– Можно я?
Он посмотрел на меня. Удивился. Но при людях спорить не стал. Кивнул, так и остался стоять рядом.
Я встала. Бокал в руке, каблуки на паркете. Зал притих.
– Я жена Геннадия, – сказала я. – Многие из вас меня не знают. Полтора года сижу дома с малышом, на корпоративы не хожу. А зря. Потому что это я кормлю вашего начальника отдела снабжения. И глажу ему рубашки. И нахожу его носки под диваном каждое утро.
Смех. Лёгкий, дружелюбный.
– Я хочу сказать тост за честность. Мой муж – очень честный человек. Он всегда говорит то, что думает. Даже когда не стоит. Вот не так давно, при гостях, он мне сказал: «Стыдно на тебя смотреть».
Пауза. Тишина. Кто-то кашлянул. Громов замер с бокалом на полпути.
Я выдержала секунду. Две.
– Без слёз, говорит, смотреть не могу. Вот, говорит, жена дома с ребёнком, без выходных, без отпуска, и ещё умудряется пирог печь, гостей принимать. Стыдно мне, говорит, что я так мало для неё делаю.
Я повернулась к нему и подняла бокал.
– За тебя, Громов. За честность.
Зал выдохнул. Кто-то захлопал. Борис Аркадьевич крякнул и поднял свой бокал: «За жён!» Женщины за соседним столом закивали.
Громов стоял. Бокал в руке, лицо цвета свёклы. Он смотрел на меня и понимал всё. Каждое слово. Каждый перевёрнутый смысл. Но сделать ничего не мог: кругом улыбались, хлопали, и жена коллеги с соседнего стола даже крикнула: «Повезло тебе, Геннадий!»
Повезло. Куда уж.
Я чокнулась с ним. Улыбнулась. Тихо, только для него, шепнула:
– Запомнила.
Он выпил залпом.
По дороге домой молчали. Долго. Потом Громов остановился на светофоре, побарабанил пальцами по рулю.
– Красиво ты это провернула.
– Что именно?
– Ну… тост.
– Какой тост? Я просто сказала правду. Ты же сам говорил, что стыдно. Вот я и объяснила, почему стыдно.
Он посмотрел на дорогу. Потом буркнул:
– Платье красивое.
– Спасибо, Громов.
Он вздохнул. Когда я называла его по фамилии, он понимал: рано расслабляться.
На следующий день муж принёс домой цветы. Без повода. Поставил на кухне, ничего не сказал. Я тоже ничего не сказала. Постояли, посмотрели на букет.
Борис Аркадьевич потом, как мне рассказали, при всём руководстве заметил, что у Громова «золотая жена, каких поискать». Громов кивнул и промолчал. Умный мужчина. Когда хочет.
А я не злопамятная. У меня просто память хорошая.