Серия 2. Звонок в Питер
Я нашла её за двадцать минут.
Соцсети — страшная вещь, когда знаешь, что ищешь. Краснов Николай Дмитриевич, Самара, бизнес. Двое взрослых детей в Питере. Дальше — просто: поиск по фамилии, по городу, по возрасту. Старшая дочь нашлась быстро. Анна Краснова, тридцать четыре года, Санкт-Петербург. Профиль открытый — фотографии, работа, пара репостов. Лицо приятное, серьёзное. Похожа на отца — те же серые глаза, та же чуть сдержанная улыбка.
Я долго смотрела на её страницу, не решаясь написать.
Что я скажу? Здравствуйте, ваш отец собирается жениться на моей маме, расскажите мне про него всё плохое? Так не напишешь. А как напишешь — непонятно.
В итоге написала просто:
«Анна, здравствуйте. Меня зовут Екатерина, я дочь Галины Михайловны. Думаю, вы понимаете, почему я пишу. Буду рада поговорить, если вы не против».
Отправила. Закрыла телефон. Пошла на кухню ставить чайник.
Ответ пришёл через семь минут.
«Я ждала, что вы напишете. Рада, что папа нашёл кого-то. Но вам нужно знать одну вещь про него».
Я смотрела на экран. Сердце почему-то ускорилось.
Написала: «Что именно?»
И началось ожидание.
Прошёл час. Потом ещё один.
Анна не отвечала. Сообщение было прочитано — галочки синие, я видела — но ответа не было. Я убрала телефон, попыталась работать, не смогла. Снова взяла телефон. Галочки всё те же. Тишина.
Я не знала, что думать. Может, она передумала. Может, позвонила отцу и теперь сидит и не знает, что делать. Может, это была просто дежурная фраза — «нужно знать одну вещь» — и никакой вещи на самом деле нет, просто так говорят.
Но синие галочки не давали покоя.
В три часа дня я не выдержала и позвонила брату.
— Лёша, я написала его дочери.
Пауза.
— Катя, зачем?
— Затем, что нам нужно знать, кто этот человек.
— Мы могли просто спросить маму.
— Мама скажет, что он замечательный. — Я встала, прошлась по комнате. — Лёша, она влюблена. Влюблённые люди не замечают очевидного.
— Или замечают, но принимают. Это тоже бывает.
Я промолчала. Это был неудобный ответ — точный и неудобный, как умеет только Лёша.
— Она ответила что-нибудь? — спросил он.
— Написала, что мне нужно знать про него одну вещь. И замолчала.
— Катя. — В его голосе появилось что-то, что мне не понравилось. Не тревога. Скорее — усталость. — Ты уверена, что хочешь это знать?
— В смысле?
— В прямом. Иногда человек счастлив. И ты можешь либо оставить его счастливым, либо откопать что-то — и потом нести эту информацию. И решать, что с ней делать. Это тяжело, Кать.
— Лёша, речь идёт о маме.
— Я знаю, о ком речь.
Мы помолчали. За окном шёл дождь — мелкий, осенний, такой, который не кончается часами.
— Я всё равно хочу знать, — сказала я наконец.
— Я понял, — сказал брат. — Ладно. Позвони мне, когда она ответит.
Анна ответила в половине восьмого вечера.
Я уже почти не ждала — решила, что разговора не будет, что она закрылась, что я зря написала. Сидела с книгой, которую не читала, и думала о маме в синем платье у плиты.
Телефон завибрировал.
«Извините, что долго. Мне нужно было подумать, стоит ли говорить. Решила — стоит. Но не в переписке. Вы можете позвонить?»
Я смотрела на сообщение секунд десять. Потом нажала на её номер.
Она взяла трубку сразу.
— Екатерина?
— Да. Анна, здравствуйте ещё раз.
— Здравствуйте. — Голос у неё был низкий, спокойный. — Я не знаю, с чего начать, поэтому скажу прямо. Папа — хороший человек. Правда. Я не собираюсь вам говорить ничего плохого о нём.
Я почему-то выдохнула.
— Тогда что за «одна вещь»?
Она помолчала.
— Он очень боится потерять снова, — сказала она тихо. — Понимаете? Мама умерла четыре года назад. Они прожили вместе тридцать один год. И папа... он не умеет быть один. Совсем. Он угасает, когда один. Мы с братом видели это два года — как он приезжал к нам на неделю, потому что не мог оставаться в пустой квартире. Как засыпал со светом. Как звонил среди ночи просто поговорить.
Я молчала. Слушала.
— Когда он написал мне про вашу маму — в апреле, он написал сам, — я первый раз за четыре года услышала в его голосе что-то живое. — Она чуть помолчала. — Я не знаю вашу маму. Но папа говорит о ней так... Он говорит, что она первый человек после мамы, рядом с которым ему не одиноко.
Я сидела на диване и смотрела в стену.
— Анна, — сказала я наконец, — а в чём тогда та вещь, которую мне нужно знать?
— В том, — сказала она медленно, — что если ваша мама сделает ему больно — он не оправится. Я говорю вам это не как предупреждение. Я говорю это... — она запнулась, — потому что хочу, чтобы вы понимали, что он не играет. Он никогда не умел играть. Это его и беда, и достоинство.
Долгая пауза.
— Вот и всё, что я хотела сказать, — добавила она тихо.
Я не помню, как закончила этот разговор.
Помню, что попрощалась, что сказала что-то вежливое. Помню, что после положила телефон на диван и долго не двигалась.
За окном всё так же шёл дождь.
Я думала о том, что Анна сказала не то, что я ожидала. Я ехала к этому разговору как к источнику — думала, что она прольёт свет на что-то тёмное, расскажет то, чего не знает мама, даст мне аргумент. Что-то твёрдое, что можно взять в руки.
Вместо этого она рассказала мне про мужчину, который засыпал со светом.
Про то, что он не умеет быть один.
И я поймала себя на странной мысли — что это описание могло бы подойти к моей маме. Тоже. После папы. Те первые месяцы, когда она звонила по три раза на дню не потому что что-то случилось, а просто так — просто чтобы слышать голос. Как она потом перестала звонить и стала очень тихой — той тишиной, которая хуже слёз.
Я встала, подошла к окну.
Восемь лет.
Мама восемь лет была одна — и я привыкла к этому. Привыкла, что она одна. Что она звонит, приезжает, жарит форель, ждёт нас по праздникам. Что её жизнь — это мы. Дети, внуки, коты, курсы акварели.
Я привыкла. А она, оказывается, нет.
И пока я привыкала — в марте, на курсах, с кисточкой в руке, она познакомилась с человеком, который засыпает со светом.
Телефон завибрировал — Лёша.
— Ну? — спросил он.
Я открыла рот. И поняла, что не знаю, что сказать.
— Лёша, — произнесла я медленно, — я, кажется, не с той стороны смотрела на эту историю.
— Да? — Он помолчал. — И с какой надо?
Я не ответила сразу. Смотрела на дождь. Думала.
— С маминой, — сказала я наконец.
Лёша помолчал.
— Это много значит, Катя. С тебя — особенно.
— Знаю.
— И что теперь?
Я не успела ответить — телефон пикнул. Второй звонок. Незнакомый номер. Самарский код.
Я смотрела на экран.
— Лёша, мне звонят. Я перезвоню.
Взяла второй вызов.
— Екатерина? — Голос был мужской. Низкий. Спокойный. — Это Николай. Простите, что беспокою. Я знаю, что мы не очень хорошо начали знакомство. Я хотел бы встретиться с вами и с братом. Отдельно от Галины. Есть кое-что, что вам нужно знать — и что должны сказать вам я, а не она.
Я молчала.
— Екатерина?
— Я слышу вас, — сказала я тихо.
— Вы согласны?
Пауза.
— Когда? — спросила я.