Глава 3
Возвращение
Пол
С полом оказалось сложнее, чем с крышей. Старые доски снимали осторожно: под ними мог быть подпол с сюрпризами. И сюрприз нашёлся.
Когда Артём поддел ломом половицу в углу, под ней обнаружилась жестяная коробка из-под чая. Красная, с золотыми буквами «Грузинский чай. Высший сорт». Такие были в каждом советском доме.
Внутри лежали деньги. Советские купюры, пачка. И записка, написанная аккуратным, знакомым почерком:
«Нинке. На учёбу. Бабушка».
Нина держала записку и не могла дышать. Бабушка откладывала ей деньги. Советские рубли, которые давно превратились в бумагу. Но она откладывала. Верила, что внучка приедет. Верила до последнего.
– Ты чего? – Артём заглянул через плечо. – О. Понятно.
Он отошёл, дал ей побыть одной. Фёдор Игнатьич, увидев издалека, тоже не подходил. Закурил у калитки и стал рассматривать небо.
Нина сидела на корточках, прижимая к груди жестяную коробку с мёртвыми деньгами и живой любовью.
Звонок из Москвы
Через три недели позвонила Ирина Владимировна.
– Нина, ты когда возвращаешься? Костя не справляется, объект горит.
– Ирина Владимировна, я думаю задержаться.
– Насколько?
– Надолго.
Пауза. Долгая.
– Ты увольняешься?
– Нет. Я хочу работать удалённо. Сметы я могу делать из любой точки. Мне нужен только ноутбук и интернет.
– В деревне?
– В деревне. Я решу вопрос со связью.
Ирина Владимировна вздохнула так, что Нина услышала это сквозь помехи.
– Ладно. Пробуем месяц. Если сроки начнёшь срывать, вернёшься.
– Договорились.
Интернет решился неожиданно. Артём, оказывается, пользовался спутниковой антенной, которую купил через маркетплейс. Стоила она прилично, но работала стабильно.
– Я тебе старую отдам, – предложил он. – Я себе новую заказал перед посевной. Старая нормальная, просто медленнее.
– Сколько я должна?
– Помоги мне осенью картошку копать. И будем в расчёте.
Нина согласилась. Почему-то это казалось справедливее любых денег.
Печка
Степаныч из Ольховки приехал на велосипеде. Ему было семьдесят четыре года, и он был худой как жердь, с огромными ладонями и голосом, от которого дрожали стёкла.
– Печка, говоришь? Покажь.
Он осмотрел печь, простукал каждый кирпич, заглянул в дымоход с фонариком.
– Топку переложим. Дымоход чистый, дед твой его правильно выводил. Свод хороший. Только три ряда в топке треснули, заменим. И заслонку новую поставим, старая прогорела.
– Сколько?
– Пятнадцать тысяч. Кирпич мой. Глина моя. Руки мои. Накинь пятёрку за дорогу.
Двадцать тысяч. Точно по смете.
Степаныч работал три дня. Молча, сосредоточенно, как хирург. Нина наблюдала, как он разбирает старую кладку, зачищает кирпичи, разводит глиняный раствор, проверяя его на ощупь.
– Глина должна быть как тесто для пельменей, – объяснил он, заметив её взгляд. – Не жиже, не круче. Вот так.
Он мял комок в ладонях, и глина слушалась его так же, как когда-то корова слушалась бабу Шуру.
На четвёртый день Степаныч растопил печь пробной порцией берёзовых поленьев. Огонь загудел ровно, тяга была сильной, дым ушёл в трубу без задержки.
– Будет жить, – сказал Степаныч, и непонятно было, про печку он или про дом.
Окна
Окна заказали в райцентре, в мастерской у армянина Гарника. Он делал деревянные рамы из сосны, с двойным стеклом, по старым размерам. Нина привезла ему мерки, и он пообещал сделать за десять дней.
Сделал за четырнадцать. Привёз сам, на газели, и помог вставить.
– Наличники будешь ставить? – спросил он, оглядывая фасад.
– Буду. Если найду мастера.
– Есть бабка одна в Берёзовке. Прасковья. Она резьбой занимается. Лет ей много, но руки золотые.
Прасковья оказалась восьмидесятитрёхлетней женщиной с острым взглядом и тихим голосом. Она пришла, посмотрела на дом, потрогала остатки старых наличников.
– Голубые были? С солнышками?
– Да, – Нина вспомнила. Точно. Голубые, с резными солнышками наверху.
– Твой дед мне похожие делал. Я рисунок помню. Могу повторить. Но не быстро. Мне торопиться уже некуда и незачем.
Она улыбнулась, и в этой улыбке было столько спокойного достоинства, что Нина подумала: вот так надо стареть. Без страха, без суеты, с делом в руках.
Июль
К середине июля дом преобразился. Новая крыша блестела на солнце. Окна сияли чистыми стёклами. Печка дышала ровным теплом по вечерам, когда становилось прохладно. Пол был новый, светлый, пахнущий свежим деревом.
Оставалась отделка. И мебель. И кухня. И много чего ещё.
Но дом уже стоял. Не устало, не покосившись, а прямо, уверенно, как будто расправил плечи.
Нина переехала из комнаты тёти Зои в бабушкин дом. Спала на раскладушке, которую одолжила Тамара Васильевна. Готовила на электрической плитке, пока не наладит кухню. Мылась в бане у тёти Зои.
Было неудобно. Но это было её неудобство, в её доме, и от этого становилось хорошо.
По вечерам она сидела на крыльце, том самом, которое Артём перестелил за один день, и смотрела на сад. Яблоня зацвела. Поздно, позже обычного, но зацвела. Белые цветы на фоне закатного неба выглядели так, будто кто-то развесил на ветках маленькие фонарики.
Иногда приходил Фёдор Игнатьич. Садился рядом, курил.
– Дед бы тобой гордился, – сказал он однажды.
– А бабушка?
– А бабушка бы сказала: «Ишь, наконец-то додумалась».
Нина засмеялась. И заплакала одновременно. Бывает так: когда смех и слёзы из одного места.
Письмо
В августе пришло письмо от Вадима. Бумажное, в конверте, на адрес тёти Зои. Откуда он узнал адрес, Нина не понимала. Потом догадалась: спросил у её матери, которая жила в Саратове и знала адрес сестры Зои.
Письмо было коротким.
«Нина, прости, что пишу. Мне сказали, что ты в деревне и восстанавливаешь дом. Я рад за тебя. У меня не сложилось с Настей, она ушла. Живу один. Не прошу ничего. Просто хотел, чтобы ты знала: я был неправ. Не насчёт ухода, а насчёт того, как ушёл. Ты заслуживала хотя бы разговора. Вадим».
Нина прочитала письмо дважды. Сложила обратно в конверт. Положила на подоконник.
И ничего не почувствовала.
Это было странно. Три года назад такое письмо перевернуло бы её. А сейчас, ничего. Как будто оно пришло из другой жизни, от другого человека, к другой Нине.
Она не ответила.
Осень
Сентябрь в Малиновке пах яблоками. Яблоня принесла урожай. Некрупные, кисловатые, зелёные с румяным боком. Нина собирала их в вёдра и носила тёте Зое, Фёдору Игнатьичу, Галине. Тамара Васильевна научила её варить варенье. Банки стояли в ряд на новых полках, которые Артём повесил в кухне.
Картошку у Артёма копали вместе, как договаривались. Нина, Фёдор Игнатьич, тётя Зоя и даже Прасковья из Берёзовки приехала, сидела на стуле и перебирала клубни.
Наличники Прасковья закончила к октябрю. Голубые, с резными солнышками. Когда их прибили, дом стал похож на себя прежнего. Только моложе.
Артём фотографировал на телефон.
– Для истории, – сказал он.
Нина стояла и смотрела на дом. На голубые наличники, на белые стёкла, на новую крышу, на яблоню с последними листьями. И думала о том, что бабушка ставила ей чашку чая каждое утро. Одиннадцать лет. На всякий случай.
Зима
Первый снег выпал в ноябре. Нина проснулась, посмотрела в окно и не узнала мир. Всё белое. Тихое. Дым из трубы поднимался вертикально вверх, потому что ветра не было.
Она растопила печь. Положила берёзовые поленья, как учил Степаныч: сначала тонкие, потом толще. Огонь занялся с первой спички. Тяга гудела ровно.
По скайпу провела совещание с московским офисом. Ирина Владимировна перестала спрашивать, когда она вернётся. Сметы Нина сдавала вовремя, иногда раньше срока. Оказалось, что без пробок, без метро и без опенспейса работается быстрее.
К Новому году приехала мать из Саратова. Стояла у калитки, смотрела на дом и молчала.
– Мама, заходи. Замёрзнешь.
– Нинка. Это же… это же мамин дом.
– Да. Бабушкин.
Мать вошла, прошлась по комнатам, трогая стены, оконные рамы, печку. В кухне остановилась, увидела жестяную коробку из-под чая на полке.
– Господи. Эта коробка.
– Ты знала?
– Знала. Она мне тоже копила. На пальто. Зимнее, с воротником. Я потом сама заработала и купила, а она всё равно копила.
Они стояли в кухне, две женщины, мать и дочь, и между ними на полке стояла красная жестяная коробка с надписью «Грузинский чай. Высший сорт». И в этой коробке были не деньги. В ней была вся бабушка.
Весна
В марте прилетели скворцы. Фёдор Игнатьич повесил на яблоню скворечник. Старый, из тех, что делал ещё дед.
– Нашёл у себя в сарае, – объяснил он. – Дед твой мне подарил, лет тридцать назад. Я его берёг. Теперь возвращаю.
Скворцы заселились в тот же день.
Нина стояла во дворе и смотрела, как они суетятся, таскают соломинки и пёрышки. Рядом цвела яблоня, второй год подряд. Белые цветы, зелёные листья, голубые наличники, серебристая крыша.
Жизнь, оказывается, не закончилась в Москве. Она просто ждала здесь, в Малиновке, в доме на краю села, у оврага.
Нина вытерла руки о фартук и пошла ставить чайник. На две чашки.
Предыдущая глава 2:
Конец