Глава 2
Возвращение
Разговор с тётей Зоей
Вечером Нина сидела у тёти Зои на кухне, пила чай с вишнёвым вареньем и молчала. Тётя Зоя тоже молчала. Она вязала носок, спицы тихо постукивали друг о друга.
– Я хочу остаться, – сказала Нина.
Спицы замерли.
– Как остаться? – тетя Зоя удивленно посмотрела на нее.
– Восстановить бабушкин дом. Переехать сюда.
Тётя Зоя медленно положила вязание на колени. Сняла очки. Протёрла стёкла краем фартука, надела обратно.
– Нинка, ты в своём уме?
– Возможно, нет.
– А работа? А квартира твоя московская?
– Работу я могу делать удалённо. Сметы считать можно и отсюда, если интернет есть. Квартиру сдам.
– Интернет? – тётя Зоя произнесла это слово так, будто оно было на иностранном языке. – У нас телефон-то ловит через раз. Надо на горку идти, к водонапорной башне.
– Разберусь.
– Нинка.
– Что?
– Ты от чего бежишь? От Москвы или к чему-то?
Нина помолчала. За окном темнело. Где-то мычала корова, возвращаясь с пастбища.
– Не знаю, Зоя Тихоновна. Честно, не знаю. Но мне здесь хорошо и впервые за много лет не хочется быть в другом месте.
Тётя Зоя долго смотрела на неё. Потом вздохнула, взяла спицы и снова начала вязать.
– Ну, раз не хочется. Бабка-то твоя была такая же упрямая. Значит, в породу.
Первые дни
Нина позвонила начальнице в Москву, стоя на холме у водонапорной башни. Связь была паршивая, голос Ирины Владимировны прерывался, но суть удалось донести. Отпуск за свой счёт на месяц. Дальше посмотрим.
– Ты уверена? – спросила Ирина Владимировна. – У нас объект на Бауманской горит.
– Пусть Костя возьмёт. Он справится.
– Нина, ты же понимаешь, что месяц в деревне – это не отпуск, а ссылка.
Нина усмехнулась и нажала отбой.
Потом позвонила соседке в Москве, попросила забирать почту из ящика. Написала Вадиму: «Уехала в деревню. Если что-то придёт на моё имя, перешли». Он ответил через час: «Ок. Ты в порядке?» Она не ответила.
Денег на счету было триста восемьдесят тысяч. Плюс пенсионные накопления бабушки, которые тётя Зоя передала ей в конверте. Сорок семь тысяч двести рублей. Бабушка копила на собственные похороны, но тётя Зоя похоронила за свои.
Нина пересчитала и села составлять смету. Настоящую, подробную, как на работе.
Крыша: металлочерепица, обрешётка, стропила (частично новые). Материал плюс работа: сто двадцать тысяч, если Фёдор Игнатьич и Артём помогут, а она будет подавать.
Пол: доска половая, лаги (замена двух), утеплитель. Шестьдесят тысяч.
Окна: деревянные рамы на заказ в райцентре. Сорок тысяч за пять штук.
Печка: переложить с использованием старого кирпича. Двадцать тысяч за работу печника.
Итого минимум: двести сорок тысяч. Без отделки, без мебели, без кухни.
Нина смотрела на цифры. Денег не хватало. Если сдать квартиру в Москве, первый месяц аренды закроет разницу. Но ипотеку всё равно платить.
Она закрыла блокнот, вышла на крыльцо и посмотрела на звёзды. В Москве звёзд не видно. Здесь их было столько, что небо казалось живым.
– Разберусь, – сказала она вслух.
Никто не ответил. Только сверчок затрещал в траве.
Фёдор Игнатьич
Он пришёл на следующее утро в семь. Без приглашения. Принёс свой инструмент: топор, ножовку, рубанок, стамески. Всё старое, но острое, ухоженное.
– Начнём с крыши, – сказал без предисловий. – Стропила посмотрим. Что живое, оставим. Что мёртвое, заменим.
Он залез наверх с ловкостью, неожиданной для его возраста, и начал простукивать каждую балку. Нина стояла внизу, записывала.
– Эта живая. Эта живая. Эта гнилая. Под замену. Вот эта тоже. А вот эта, смотри-ка, крепче новой.
К полудню они составили карту стропильной системы. Из четырнадцати стропил замены требовали пять. Остальные держались.
– Дед твой лиственницу ставил, – Фёдор Игнатьич спустился, вытер лоб рукавом. – Лиственница не гниёт. Только те, что заменяли после, сосновые, вот они и сдохли.
– А где лиственницу взять?
– У Кольки Захарова. Он лесопилку держит в Покровке. Скажи, от Фёдора Игнатьича. Цену скинет.
Нина записала. Колька Захаров. Лесопилка в Покровке.
– А Артём? Вы говорили, фермер?
– Артём приедет в субботу. Сейчас у него посевная. Парень работящий, но занятой.
Фёдор Игнатьич сел на пень у калитки, достал из кармана кисет и свернул самокрутку. Табак был крепкий, сизый дым потянулся к небу.
– Ты-то сама что умеешь? Гвоздь забить можешь?
– Могу.
– А рубанком?
– Нет.
– Научу.
Он затянулся и добавил тихо:
– Бабка твоя хорошая была. Последние два года, когда ей тяжело стало, я ей дрова колол. Она каждый раз совала мне деньги, я не брал. Тогда она пироги пекла. С яблоками, с вишней. Руки тряслись, а пекла. Гордая была, не хотела одолженной быть.
Нина отвернулась. В горле снова стало тесно.
Артём
В субботу приехал Артём. Нина представляла себе крепкого деревенского мужика, а увидела худого парня лет тридцати двух, в очках и с рюкзаком, из которого торчала книга.
– Здравствуйте. Артём Панков. Фёдор Игнатьич сказал, нужна помощь.
– Нина. Рябова.
– Знаю. Внучка бабы Шуры. Она мне рассказывала про вас.
Нина удивилась.
– Рассказывала?
– Ну да. Я ей картошку помогал копать осенью. Она за работой всегда разговаривала. Про вас, про Москву, про то, как вы маленькая были. Говорила, что вы умная, но упрямая как коза.
Нина невольно улыбнулась. Бабушкино выражение. Точное.
Артём оказался агрономом по образованию, но ушёл из колхоза, когда тот развалился, и организовал свою ферму. Козы, куры, огород. Немного, но жил. Подрабатывал строительством.
– Крышу крыть умею, – сказал он, осматривая стропила. – Пол тоже. Печку не трогаю, для этого Степаныч есть, он в Ольховке живёт. Единственный печник на три деревни.
Они втроём, Нина, Фёдор и Артём, обошли дом, обсудили каждый угол. Артём оказался дотошным. Щупал брёвна, заглядывал в каждую щель, нюхал дерево.
– Тут жук-точильщик. Видите, дырочки? Но неглубоко, можно обработать. Тут венец просел, надо поддомкратить и подложить. А тут всё нормально.
К вечеру у них был полный план работ. Артём записал всё в телефон, Нина продублировала в блокноте.
– Начнём в понедельник? – спросил Артём.
– В понедельник, – подтвердил Фёдор Игнатьич.
Нина стояла между ними и чувствовала что-то странное. Не радость, нет. Скорее, опору. Как будто под ногами, после долгого времени, появилась твёрдая земля.
Стройка
Дни стали длинными и тяжёлыми. Нина вставала в шесть, когда тётя Зоя гремела посудой на кухне. Завтракала кашей или яичницей, пила чай с мятой из сада и шла к бабушкиному дому.
Работа начиналась с крыши. Сначала сняли старый шифер. Листы были тяжёлые, колкие, покрытые мхом. Нина подавала снизу, Фёдор и Артём работали наверху. К обеду руки были ободраны, спина ныла, а от пыли першило в горле.
Но Нина не жаловалась. Она вообще перестала жаловаться. В Москве жаловалась постоянно: на пробки, на начальство, на погоду, на одиночество. Здесь жаловаться было некогда и некому. Работа занимала всё пространство.
Обедали вместе, на траве у дома. Тётя Зоя приносила кастрюлю с супом, хлеб, огурцы. Фёдор Игнатьич доставал из сумки сало и лук. Артём привозил козье молоко.
– У меня коза Манька, – рассказывал он, разливая молоко по кружкам. – Характер у неё как у моей бывшей жены. Своенравная, но молоко отличное.
Фёдор Игнатьич хмыкнул.
– У тебя и жена была?
– Была. Два года. Уехала в Тулу, сказала, что в деревне жить не для людей.
Артём сказал это спокойно, без горечи. Но Нина заметила, как он крепче сжал кружку.
Лес привезли через неделю. Колька Захаров действительно скинул цену: вместо восьмидесяти тысяч за лиственницу взял шестьдесят. Привёз сам, на старом ЗИЛе, вывалил брёвна у калитки и уехал, отказавшись от чая.
Новые стропила ставили два дня. Нина помогала: держала, подавала, мазала антисептиком. Руки привыкли. Мозоли на ладонях затвердели и перестали болеть.
Когда последнее стропило встало на место, Фёдор Игнатьич сел на конёк крыши, закурил и сказал:
– Ну вот. Хребет есть. Теперь мясо нарастим.
Артём засмеялся. Нина тоже. Это был первый раз за долгое время, когда она смеялась не из вежливости.
Галина
Однажды вечером, когда Нина сидела на крыльце бабушкиного дома и считала расходы в блокноте, к калитке подошла фельдшерица Галина.
– Можно? – спросила она.
– Конечно.
Галина села рядом. Она была моложе Нины, лет сорок, но выглядела уставшей. Под глазами тени, волосы собраны в торопливый хвост.
– Я слышала, вы дом восстанавливаете.
– Пытаюсь.
– Это хорошо. Тут каждый дом на счету. В Малиновке двенадцать жилых домов осталось. Было сорок два.
Нина не знала этой цифры. Двенадцать из сорока двух. Деревня умирала.
– Вы давно тут работаете?
– Восемь лет. После медучилища распределили, да так и осталась. Тут фельдшерский пункт на три деревни. Я одна.
– На три деревни?
– На три. Малиновка, Ольховка, Берёзовка. Около двухсот человек. Ну, летом больше, дачники приезжают.
Галина помолчала, потом сказала тихо:
– Баба Шура была особенной. Знаете, я к ней ходила не только по работе. Просто поговорить. У неё был дар, не знаю, как сказать. Она слушала так, что тебе самому становилось ясно, что делать. Ничего не советовала. Просто слушала.
Нина вздохнула.
– Я этого не знала.
– Вы многого не знали, – Галина сказала это без укора, просто как факт. – Она вас любила. Очень.
Они сидели молча, пока не стемнело. Потом Галина встала, попрощалась и ушла. А Нина ещё долго сидела на крыльце и слушала, как в доме скрипят новые стропила, привыкая к своему месту.
Предыдущая глава 1:
Далее глава 3: