Глава 1
Костя Дёмин швырнул стул.
Не со злости даже, а так, по привычке. Стул пролетел полкомнаты и врезался в батарею с глухим металлическим лязгом. Штукатурка посыпалась мелкой крошкой на подоконник, где стояла банка с засохшей геранью.
– Дёмин, выйди, – устало сказала Нелли Фёдоровна, не поднимая глаз от журнала.
Костя вышел. Хлопнул дверью так, что в коридоре задрожал плафон. Четырнадцать лет, метр семьдесят два, худой как жердь, с вечно сбитыми костяшками на правой руке. И взгляд, от которого даже повариха тётя Зоя отводила глаза.
В детском доме номер семь города Берёзовска его знали все. И все давно махнули рукой.
По коридору Костя шёл нарочито медленно, шаркая кроссовками по линолеуму. Левая подошва отклеилась и хлопала при каждом шаге. Он знал, что за ним никто не пойдёт. Никогда не шли.
У окна в конце коридора он остановился и прижался лбом к стеклу. Октябрь. Двор детского дома, обнесённый забором из профнастила, выглядел как тюремный прогулочный дворик. Качели без сидений. Лужа размером с небольшое озеро. Ворона на бельевой верёвке.
Костя выдохнул, и стекло запотело. Пальцем он нарисовал на нём букву «К». Потом стёр ладонью.
Никому.
Раиса Андреевна Сотникова появилась в детском доме в понедельник, третьего ноября. Невысокая женщина пятидесяти трёх лет с короткой стрижкой, в которой серебряные нити давно победили каштановые. На ней было тёмно-синее пальто, слегка потёртое на локтях, и ботинки на толстой подошве. Не новые, но начищенные.
Директор, Павел Геннадьевич, провёл её по зданию за двадцать минут. Показал спальни, столовую, актовый зал с треснувшим зеркалом на стене и учебный класс, где парты стояли буквой «П».
– Группа у вас будет старшая, – сказал он, поправляя очки. – Двенадцать человек. От тринадцати до шестнадцати лет.
Раиса Андреевна кивнула.
– Есть один, – Павел Геннадьевич понизил голос, хотя в коридоре никого не было. – Дёмин. Константин. Четырнадцать лет. Три воспитателя до вас с ним не справились. Нелли Фёдоровна последняя, она уходит в пятницу. Говорит, нервы.
Он помолчал и добавил:
– Я вас не пугаю. Просто предупреждаю.
– Что с ним? – спросила Раиса Андреевна.
– Агрессия, – Павел Геннадьевич загнул палец. – Побеги. Два раза ловили на вокзале. Воровство мелкое. И полное, абсолютное нежелание идти на контакт.
– А родители?
– Мать лишена прав, когда ему было шесть. Отец неизвестен. Бабка была, но умерла два года назад. Он после бабки и сломался окончательно.
Раиса Андреевна посмотрела в окно. Тот самый двор с лужей и вороной.
– Я поняла, – сказала она тихо.
Павел Геннадьевич хотел ещё что-то добавить, но передумал. Развёл руками и ушёл к себе в кабинет.
В тот же вечер Раиса Андреевна сидела в воспитательской и читала личное дело Кости Дёмина. Тонкая картонная папка, перевязанная резинкой. Внутри: свидетельство о рождении, справки, характеристики. Много характеристик.
«Замкнут. Склонен к аффективным вспышкам. Не поддаётся коррекционному воздействию. Рекомендован перевод в учреждение закрытого типа.»
Она закрыла папку и долго смотрела на стену. На стене висел календарь за прошлый год. Июль. Море. Пальмы.
Потом достала из сумки блокнот и написала: «Костя Д. Бабка умерла. Единственный близкий человек. Два года назад.»
Подчеркнула дважды.
Утро начиналось с построения. Не военного, а так, привычного: воспитатель пересчитывал головы, чтобы убедиться, что никто не сбежал за ночь. Раиса Андреевна вышла к группе в семь пятнадцать.
Двенадцать подростков смотрели на неё с тем выражением, которое бывает у людей, видевших слишком много новых лиц. Равнодушие с лёгким налётом любопытства.
Костя стоял последним. Не в строю даже, а чуть в стороне, прислонившись к стене. Руки в карманах. Капюшон на голове.
– Доброе утро, – сказала Раиса Андреевна. – Меня зовут Раиса Андреевна. Я буду с вами работать.
Молчание.
– Капюшон сними, – тихо сказала ей рыжая девочка с веснушками. – А то Костян обидится.
Несколько человек хмыкнули.
– Это почему? – Раиса Андреевна повернулась к рыжей.
– Он думает, вы на него смотрите.
– А я и смотрю, – ответила Раиса Андреевна спокойно. – На всех смотрю. Работа такая.
Костя не шевельнулся. Но она заметила: уголок рта дёрнулся. Чуть-чуть.
В столовой она села за общий стол. Не за отдельный, воспитательский, а за общий. Нелли Фёдоровна так никогда не делала.
Каша была пшённая, с комками. Чай – бледный, почти прозрачный.
– Вкусно? – спросила она у мальчишки напротив. Тот, лопоухий, лет тринадцати, поперхнулся от неожиданности.
– Нормально, – выдавил он.
– Враньё, – сказала Раиса Андреевна и улыбнулась. – Каша ужасная. Но мы её съедим, потому что завтрак.
Лопоухий засмеялся. Потом ещё двое. Костя сидел в углу и ел молча, не поднимая головы.
Вечером она зашла в спальню мальчиков. Четыре кровати, тумбочки, шкаф. Пахло чем-то неприятным, то ли носками, то ли старым матрасом. Окно было приоткрыто, и сквозняк шевелил тонкую занавеску.
Костина кровать стояла у стены, дальше всех от двери. На тумбочке ничего не было. Совсем ничего. Ни книги, ни фотографии, ни какой-нибудь завалящей фигурки. Пустая поверхность, протёртая до блеска.
Раиса Андреевна постояла, глядя на эту пустоту. Потом вышла.
Во вторник Костя не пришёл на ужин.
Она нашла его на чердаке. Дверь была подпёрта шваброй изнутри. Раиса Андреевна постучала.
– Уходите, – голос глухой, через дерево.
– Не уйду. Ты ужин пропустил.
– Не хочу.
– А я тебе котлету принесла. Она, правда, из неопознанного мяса, но горячая.
Тишина. Потом скрип. Швабра отодвинулась, дверь приоткрылась на ладонь.
Раиса Андреевна протянула завёрнутую в салфетку котлету и кусок хлеба. Костя взял. Дверь закрылась.
Она села на ступеньку лестницы и стала ждать. Через пять минут за дверью послышалось жевание.
– Спасибо, – сказал он так тихо, что она едва расслышала.
– На здоровье, – ответила Раиса Андреевна и ушла.
В среду он швырнул тарелку в стену столовой. Каша разлетелась веером, забрызгав плакат «Правила поведения за столом». Повариха тётя Зоя ахнула и прижала руку к груди.
Все замерли.
Раиса Андреевна встала, взяла тряпку и молча начала вытирать стену. Костя стоял посреди столовой, тяжело дыша, с красными пятнами на скулах.
– Сядь, – сказала она, не оборачиваясь.
– Не буду.
– Сядь, пожалуйста. Я сейчас закончу, и мы поговорим.
– Не хочу разговаривать!
Она закончила вытирать стену. Повернулась к нему. Посмотрела прямо в глаза.
– Я знаю, – сказала она. – Ты не хочешь разговаривать. Ты хочешь, чтобы тебя оставили в покое. Но я не оставлю.
Костя сжал кулаки.
– Вы как все, – процедил он. – Помучаетесь месяц и свалите.
– Может быть, – сказала Раиса Андреевна. – А может, и нет. Посмотрим.
Он развернулся и ушёл. Но не побежал. Просто ушёл, засунув руки в карманы.
Тётя Зоя покачала головой:
– Бесполезно, Раиса Андреевна. С ним бесполезно. Зверёныш.
– Он не зверёныш, – Раиса Андреевна повесила тряпку на край ведра. – Он мальчик, у которого умерла бабушка.
В пятницу вечером, когда дети разошлись по спальням, Раиса Андреевна позвонила сестре.
– Как работа? – спросила Галина.
– Тяжело.
– Ну ещё бы. Детдом. Я тебе говорила, не ходи туда.
– Галь.
– Что?
– Помнишь, как я в четырнадцать лет сбежала из интерната?
Галина замолчала. Потом вздохнула.
– Помню. Мать тогда тебя два дня искала.
– Не мать. Тётя Клава, воспитательница. Мать пила. А тётя Клава нашла меня на автовокзале. Я сидела на лавке с пакетом, в котором были две картошки и чёрствый хлеб. Собиралась ехать к деду в деревню, а деда уже полгода как похоронили.
Галина молчала.
– Тётя Клава села рядом и ничего не сказала. Просто села. Мы так просидели, наверное, час. Потом она сказала: «Поехали домой, Рая. Я пирог испекла. С капустой. Тебе же нравится с капустой?»
Раиса Андреевна помолчала.
– И я поехала. Не потому что хотела в интернат. А потому что кто-то помнил, какой пирог мне нравится.
– И теперь ты хочешь стать тётей Клавой для этого мальчика?
– Я хочу попробовать.
Галина вздохнула ещё раз, громче:
– Ну, ты всегда была упрямая.
– В кого только, – Раиса Андреевна усмехнулась и положила трубку.
Она не рассказывала в детском доме о своём детстве. Никто не знал, что Раиса Андреевна сама выросла в интернате. Что мать лишили прав, когда ей было девять. Что она тоже швыряла стулья, дралась, убегала. И что единственным человеком, который не отвернулся, была та самая тётя Клава, Клавдия Михайловна Соколова, воспитательница с тяжёлыми руками и мягким голосом.
Тётя Клава умерла в 2009-м. На похороны пришли четырнадцать бывших воспитанников. Все плакали. А Раиса Андреевна стояла у гроба и думала: «Я стану такой, как вы. Обещаю.»
Двадцать лет она работала учителем начальных классов в обычной школе. Потом муж умер, дочь уехала в Питер, и Раиса Андреевна осталась одна в трёхкомнатной квартире, где тишина давила на уши, как вата. И она пошла в детский дом. Не от безделья. От памяти.
Вторая неделя ничем не отличалась от первой. Костя молчал. Иногда огрызался. Дважды не ночевал в спальне, и его находили на чердаке, завернувшегося в старое одеяло.
Раиса Андреевна не кричала, не вызывала к директору, не угрожала переводом. Она просто была рядом. Каждый день. Каждый вечер. Приносила чай в термосе, когда он прятался. Говорила «доброе утро», даже когда он не отвечал.
Остальные дети потихоньку к ней привыкли. Рыжая Даша, та самая с веснушками, стала подсаживаться к ней по вечерам. Лопоухий Артём притащил шахматы и попросил научить. Тихая Юля, которая вообще ни с кем не разговаривала, однажды молча положила ей на стол рисунок: дом, дерево, женщина с короткой стрижкой.
Но Костя держался.
На десятый день она заметила кое-что. Когда все уходили на прогулку, Костя оставался в спальне. Она подглядела в приоткрытую дверь и увидела, что он сидит на кровати и водит пальцем по тумбочке. Как будто рисует.
Вечером, когда все ушли на ужин, она заглянула в спальню. На тумбочке, в самом углу, карандашом было нарисовано дерево. Маленькое, с кривым стволом и пятью ветками. Рисунок был тонкий, едва заметный, как будто он боялся, что кто-то увидит.
Раиса Андреевна достала из сумки альбом и набор карандашей. Не дорогих, обычных, из «Канцтоваров» за углом. Положила на Костину тумбочку рядом с деревом и ушла.
Наутро альбом лежал на полу. Карандаши были рассыпаны под кроватью. Но один, зелёный, был заточен.
Она собрала карандаши, положила обратно и ничего не сказала.
На следующий день альбом снова лежал на полу. Но теперь одна страница была вырвана. Раиса Андреевна нашла её в мусорном ведре. Скомканный листок. Она развернула его тайком, в воспитательской.
Дерево. То же самое. Но больше. И под ним, почти неразборчиво: «бабуля».
Она сложила листок аккуратно и спрятала в свой блокнот.
На третьей неделе случилось то, чего все боялись.
Костя подрался. Не просто подрался, а так, что пришлось вызывать «скорую». Не ему. Шестнадцатилетнему Вадиму из соседней группы.
Произошло это после обеда, во дворе. Раиса Андреевна была в кабинете у директора, когда услышала крик. Выбежала.
Костя сидел верхом на Вадиме и бил его по лицу. Методично, молча, с пустыми глазами. Вадим уже не сопротивлялся, закрывал голову руками. Кровь на асфальте.
Два мужчины-воспитателя оттащили Костю. Он вырвался, но не побежал. Стоял, тяжело дыша, со сбитыми в кровь кулаками.
Раиса Андреевна подошла к нему.
– Не трогайте меня, – его голос был хриплый.
– Не трогаю. Руки покажи.
Он спрятал руки за спину.
– Костя. Руки.
Медленно, нехотя, вытянул ладони. Костяшки содраны до мяса, кожа висит лоскутами.
– Пойдём, – сказала она. – Перевяжу.
Они сидели в медпункте. Фельдшерица уехала с Вадимом на «скорой», и Раиса Андреевна сама обрабатывала ему руки. Перекись шипела на ранах. Костя не морщился.
– Он сказал про бабку, – наконец выдавил он.
– Что сказал?
– Что она сдохла. И правильно. Потому что нечего было алкашей воспитывать.
Раиса Андреевна промокнула рану марлей. Руки не дрогнули.
– Твоя бабушка пила?
– Нет! – Костя дёрнулся. – Она не пила! Это мать пила! А бабуля... бабуля...
Он замолчал. Нижняя губа задрожала. Он стиснул зубы так, что на скулах выступили желваки.
– Бабуля была хорошая, – сказала Раиса Андреевна тихо.
Костя поднял на неё глаза. Впервые за три недели она увидела их по-настоящему. Не злые и не пустые. Больные. Тёмно-серые, покрасневшие, с набухшими веками.
– Вы откуда знаете?
– Потому что ты её рисуешь. Дерево на тумбочке. Это её дерево?
Он отвернулся к окну. За окном моросил дождь. Капли стекали по стеклу кривыми дорожками.
– Яблоня, – сказал он наконец. – У неё во дворе росла яблоня. Старая, кривая. Бабуля говорила, что её ещё дед сажал. Которого я не видел.
Раиса Андреевна заматывала ему руку бинтом.
– Яблоки были кислые, – продолжил он. – Зелёные. Бабуля из них варенье варила. С корицей. Вкусное.
Он сглотнул.
– Когда она умерла, яблоню спилили. Новые хозяева. Сказали, тень от неё.
Бинт закончился. Раиса Андреевна завязала узелок.
– У моего деда тоже была яблоня, – сказала она. – Антоновка. Я к нему ездила летом, до девяти лет, пока... пока мать не отправили в больницу. И деда не стало вскоре. А яблоню тоже спилили.
Костя повернулся к ней.
– Вы были в детдоме?
Она помолчала.
– В интернате. С девяти до семнадцати.
Он смотрел на неё долго. Как будто проверял, не врёт ли.
– И что, тоже стулья кидали?
– Стулья, тарелки, однажды чайник. Правда, пустой.
Он не улыбнулся. Но что-то в его лице изменилось. Чуть-чуть. Будто тонкая трещина пошла по стене.
Далее глава 2: