Тася увидела его из своего окна — стоял у подъезда с одной спортивной сумкой через плечо и пакетом, в котором что-то прямоугольное, телевизор не телевизор. Рита открыла ему дверь снизу, помахала, как машут с балкона уезжающим. Тася жила напротив, дверь в дверь, и всё, что происходило на их площадке, происходило и у неё — через глазок, через стенку, через звук замка.
Люба ей потом сказала на лестнице, вытряхивая половик:
— Ритин знакомый. На пару недель. У него с квартирой там что-то, съезжать надо, пока не нашёл.
— А ты-то что.
— А я что. Рита просила. Неудобно.
Люба всю жизнь говорила «неудобно» так, будто это слово что-то решает. Квартира была её, двушка, доставшаяся от матери; Рита — невестка, жена покойного брата, своего угла у неё толком и не было, и она прибилась к Любе ещё когда хоронили. Сначала на месяц, потом осталась. Тася всё это знала, потому что соседство — это не стены, это годы.
В тот первый вечер Тася слышала через дверь, как они втроём ужинали. Звякали вилки, смеялась Рита, Гена что-то рассказывал — голос ровный, уверенный, голос человека, который везде быстро становится своим. Люба почти не было слышно. Один раз она засмеялась — коротко, чтобы не выбиваться.
Мужчину звали Гена.
Первую неделю его не было слышно. Потом стало.
Тася не подслушивала — просто дом был такой, что в нём всё слышно, особенно вечером, когда телевизоры выключены. Сначала Гена смотрел футбол негромко. Через неделю — громко. Через две — Тася услышала, как он говорит Любе:
— Ты дверью так не хлопай. Я с ночи.
Он работал где-то посменно, спал днём. Люба ходила на цыпочках по своей собственной квартире. Тася это поняла по звуку — раньше Люба ходила, как ходит человек у себя дома, пятками; теперь — как ходят в гостях, передней частью стопы.
К концу второй недели Гена обжился. Тася слышала это по мелочам. По тому, как он стал ходить за хлебом — не спрашивая, что купить, а зная: брал себе чёрный, хотя Люба всю жизнь ела белый. По тому, как на площадке начало пахнуть его сигаретами — он курил на лестнице, в форточку подъезда, и окурки кидал в банку, которую сам туда и поставил, на батарею. Раньше на этой батарее стоял Любин цветок, столетник в обрезанной бутылке. Цветок исчез. Банка осталась.
Однажды Тася вынесла мусор и увидела на почтовых ящиках, на Любином, поверх старой бумажки «Кв. 14», новую полоску скотча. На скотче синей ручкой было выведено что-то ещё — не имя, просто чёрточка, метка, будто человек отметил, что ящик теперь под присмотром. Тася постояла, поковыряла ногтем уголок скотча. Не отклеила.
Шторы он сменил на третьей неделе.
Тася увидела с улицы, возвращаясь из магазина. Были тюль и тяжёлые бордовые, Любины, материны ещё, она их каждую весну стирала и вешала влажными, чтоб разгладились. Стали — рулонные, серые, как в офисе. Тася постояла во дворе, подняла голову. Окно стало чужим. Дом тот же, подъезд тот, а окно — чужое.
На площадке она спросила:
— Шторы-то новые.
— Гена повесил. Говорит, те пыль собирают.
— А тебе как.
Люба пожала плечами. У неё это движение появилось недавно — короткое, виноватое, будто извинялась за то, что её спрашивают.
— Да нормально. Светлее стало.
Светлее не стало. Стало серее. Но Тася не сказала.
В апреле прорвало стояк — не у них, выше, но залило всех по этажу. Пришли из жэка, ходили по квартирам, переписывали. Тася стояла на площадке, когда мастер постучал к Любе. Открыл Гена. В трениках, с полотенцем на плече.
— Хозяин дома? — спросил мастер, держа бумагу.
— Я тут за хозяина, — сказал Гена. — Чего надо.
Тася смотрела на дверной проём. Сзади, в глубине коридора, стояла Люба — в своём же коридоре, у своей же вешалки, чуть позади, как стоят, когда не знают, можно ли подойти.
— Собственник кто? — мастер заглянул в свою бумагу. — Любовь Андреевна?
— Это вот, — Гена не обернулся, мотнул головой назад. — Но вы со мной говорите, я в курсе всего.
Люба ничего не сказала. Поправила что-то на вешалке, какую-то куртку, хотя поправлять было нечего.
Тася в тот вечер не спала. Лежала и думала не про стояк. Думала про то, как человек стоит в собственном коридоре позади чужого мужчины и поправляет куртку, чтобы чем-то занять руки.
Она зашла к Любе через два дня, под предлогом — соли спросить, хотя соль у неё была. Гены не было, смена. Сидели на кухне. Кухня изменилась — Тася не сразу поняла, чем. Потом поняла: Любина чашка, голубая, с отбитым краешком, всегда стоявшая на сушилке носиком к окну, исчезла. На сушилке стояли две новые, одинаковые, тёмные.
— Люб. Ты в своём доме гостья теперь, что ли.
Люба налила чай. Долго размешивала, хотя сахар не клала.
— Он назвал меня так. Вчера. При Рите. Сказал — что ты как гостья сидишь, ешь давай. Я и сижу. — Она усмехнулась, не поднимая глаз. — Гостья.
— А Рита.
— А Рита смеётся. Говорит, Гена шутит. Он же шутит, Тась.
— Это твоя квартира.
— Я знаю, что моя. — Люба наконец подняла глаза, и в них было не возмущение, а усталость человека, который объясняет очевидное и сам уже не уверен. — Я знаю. А выходит, что я тут как… приживалка. У себя. Я не понимаю, как так вышло. Никто ж меня не выгонял. Я сама как-то… отодвинулась.
Тася не нашлась, что сказать. Дать совет — какой. Сказать «выстави его» — легко сказать. Люба не умела выставлять. Она умела пускать.
— Может, участковому, — сказала Тася. И сама услышала, как глупо это прозвучало на кухне за остывшим чаем.
— И что я скажу. Что мужик шторы повесил.
Они посидели ещё. За окном через серую рулонную штору пробивался двор. Тася поймала себя на том, что смотрит на эту штору, как на чужого человека, который сел за стол без приглашения.
К участковому Люба не пошла. Тася знала, что не пойдёт. Люди вроде Любы не ходят: им кажется, что жаловаться — это поднять шум, а поднять шум хуже, чем терпеть.
В мае Тася уехала к сестре, на три недели. Когда вернулась, на площадке было тихо.
Дверь напротив открыла Рита.
— А Люба?
— У сестры в Тихорецке пока. Отдохнуть поехала. — Рита говорила приветливо, по-хозяйски. За её спиной из кухни слышался телевизор, громко. — Вы заходите, если что.
«Если что». В чужую — теперь Тася уже не знала, как это назвать — в Любину квартиру её приглашала Рита, как приглашают в свою.
Тася не зашла.
Вечером она стояла у своего окна и смотрела на окно напротив. Серая штора была опущена. За ней горел свет, двигались тени — двое, может, трое. Своё окно Тася знала наизусть, каждую трещинку на раме. А то, напротив, теперь было просто освещённый прямоугольник в стене дома, и кто там за ним хозяин, по свету было не понять.
Она хотела позвонить Любе в Тихорецк. Взяла телефон, нашла номер. Подумала — а что скажу. «Возвращайся, это твой дом»? Так Люба и не спорит, что её. Она просто перестала в нём быть.
Тася положила телефон на подоконник, экраном вниз.
Свет в окне напротив погас часов в одиннадцать. Сначала в комнате, потом на кухне. Тася всё стояла. Думала, что вот стена — двадцать сантиметров кирпича, — а по одну её сторону человек у себя дома, а по другую человек стал гостем, и никто границы не передвигал, она передвинулась сама, тихо, как штора, которую сменили, пока никто особо не возражал.
Утром она увидела во дворе Гену. Он выносил мусор — по-хозяйски, в тапках, не запирая за собой подъезд. Прошёл мимо Тасиного окна, не глядя.
Тася отошла от окна. Поставила чайник. Своя чашка, голубая с отбитым краешком, стояла у неё на сушилке носиком к окну — она вдруг это заметила, и почему-то от этого стало нехорошо.